Forgery of Venus

Лучшее предложение (от которого невозможно отказаться) - погрузиться в мир изобразительного искусства, и разгадать очередную загадку Венеры. И Майкл Грубер приглашает в путь. Получился интересный разговор о старом и новом искусстве накладывать краски на разные поверхности, чтоб обманывать такие несовершенные человеческие органы чувств, заставить глаза видеть обнаженные тела в пятнах цвета, очертания предметов в линиях, или наконец просто увидеть невидимый воздух. Человек настолько же далекий от искусства, как и я, простой читатель, страховой агент, встречает своего полузабытого однокурсника, который рассказывает ему невероятную сенсацию о найденной картине Веласкеса и предлагает прослушать запись в доказательство его слов. И незамысловатая история жизни заурядного художника начала двадцать первого века, выливается в запутанную игру великих и малых сил в попытках сотворить прекрасное. Факты переплетаются и их интерпретациями, правда с ложью, видимость и иллюзии с галлюцинациями, и все вместе в фантастический круговорот образов, сотканных из слов. Чтобы рисовать как Веласкес, нужно суметь самому стать Веласкесом. Чтобы понять, что твой друг гений, приходится перестать быть ему другом. Истории из жизни старых художников переплетены с вымыслами и размышлениями о современном искусстве, и историей жизни главного героя - художника, то ли великого, то ли ничтожного. Нельзя не отметить прекрасные смешные диалоги, и немного пожурить переводчика, за то что пишет имена малоизвестных художников не так, как привычно в русском написании, а в переводе с английского, отчего порой не сразу сообразишь, о ком речь. Особенно обидно за Вермеера, может мы по-русски пишем не так как надо, но это написание стало привычным, а не другое. В итоге остаётся спутанное, но приятное впечатление, и хочется идти вбивать пыль в мостовые по пути в картинные галереи, где можно погрузиться с головой в мир прекраснейших творений человеческих рук. В надежде, что красота всё-таки спасет мир.

Вечерний «Сапсан» всегда располагает к чтению, пусть не очень уединенному и уютному, но, по крайней мере, долгому и непрерывному. Взяв книгу в дорогу как легкое чтиво, все четыре часа от Питера до Москвы я упоенно читала ее, ни на минуту не выпуская из рук и не замечая ни снующих туда-сюда проводников, ни бегающих детей, ни жующих бутерброды пассажиров. Я полностью была там - в записанном на диск монологе героя, в его сновидениях и творческих метаморфозах – и не хотела оттуда уходить. Автор так искусно расслаивал и смешивал реальности героя, что ему удалось раздвоить мою собственную действительность, не сразу дав мне вернуться из Мадрида 1660 года на мокрую платформу Ленинградского вокзала.

Как красиво сойти с ума и снова в него вернуться? А вот так, как это сделал нью-йоркский художник Чаз Уилмот: переживая творческий и личный кризис, он ввязывается в эксперимент старого приятеля с малоизвестным психотропным препаратом и переживает непредсказуемые последствия своей инициативы. Все испытуемые как испытуемые, а он… Диего Веласкес! И хотя идея таинственных странствий души для литературы не нова, здесь она нашла увлекательное воплощение: Чазу не только мерещится, что он великий художник, но, находясь в реальности № 1, он пишет, как Веласкес, и проживает скрытые от биографов эпизоды его жизни. Находясь в реальности № 2, он становится участником сомнительной авантюры с продажей поддельных шедевров, ввергающей его в глубокий внутренний конфликт. Но сам он стремится в реальность № 3, где знакомится с мэтром и наблюдает его уход из жизни, оставаясь… самим собой? его alter ego?

В таких сюжетах всегда трудно состыковать разные ипостаси героев и характеристики реальностей, в которых они себя обнаруживают, но если все списать на странное действие препарата, то история читается очень увлекательно. Ты вместе с героем полуосознанно сползаешь то в одну, то в другую реальность, как в шрайберовской «Сивилле», не зная, в какой из них очнешься в очередной раз. Но любая реальность Чаза – римская, мадридская, нью-йоркская - дышит историей, искусством живописи, картинами, музеями, выставками, мастерскими, красками и образами. По ним, не теряя интереса к сюжету и герою, ты бродишь как по художественному лабиринту, в котором легко заблудиться без путеводной нити, поэтому хорошо, если тебе хоть сколько-то знакомы картины Веласкеса и его судьба.

Веласкес, Веласкес, единственный гений, Сумевший таинственным сделать простое, Как властно над сонмом твоих сновидений Безумствует Солнце, всегда молодое! С каким униженьем, и с болью, и в страхе, Тобою - бессмертные, смотрят шуты, Как странно белеют согбенные пряхи, В величьи рабочей своей красоты!

И этот Распятый, над всеми Христами Вознесшийся телом утонченно-бледным, И длинные копья, что встали рядами Над бранным героем, смиренно-победным! И эти инфанты с Филиппом Четвертым, Так чувственно-ярким поэтом-Царем, - Во всем этом блеске, для нас распростертом, Мы пыль золотую, как пчелы, берем!

Мы черпаем силу для наших созданий В живом роднике, не иссякшем доныне, И в силе рожденных тобой очертаний Приветствуем пышный оазис в пустыне. Мы так и не знаем, какою же властью Ты был - и оазис и вместе мираж,- Судьбой ли, мечтой ли, умом или страстью, Ты вечно - прошедший, грядущий и наш! (К. Бальмонт)

Наверное, в каком-то смысле эта книга – авторское приношение любимому художнику, почти как дифирамб В.Г. Белинского театру: Веласкес!.. Любите ли вы Веласкеса так, как любит его Майкл Грубер, то есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому только способно сознание, жадное и страстное до впечатлений искусства? Тогда читайте и не говорите, что это вам не понравилось.

И вот, правда, книга, вышедшая в серии "Книга - загадка", загадывает нам уже не такие загадки, как загадывал, бывало, Дэн Браун, а кардинально другие. Которые касаются не физически ощутимых артефактов, а явлений и химико-физиологических процессов, которые могут - а быть может и не могут - происходить в нашем мозге. Конечно, не без нашей помощи. И тут уже, гадай-не-гадай, как можно понять ощущения человека, который только что был вот рядом с вами, и до сих пор физически рядом, но все его ощущения, воспоминания, встречи относятся к жизни другого художника, творившего чуть раньше, всего лишь триста лет назад? И главное - совершенно удивительное владение кистью, которое так хорошо можно спутать с мастерством изумительного художника, жившего триста лет тому назад. И удивительным образом его встречи, путешествия и прочее согласуется с общеизвестными фактами. Не говоря о том, что если в эти моменты человек берется за кисть, из под его руки получаются малоизвестные фрагменты полотен, ранние версии, которые нашим современикам, а точнее, специалистам, стали известны путем сложных спектрологических и прочих анализов. Или - полноценная картина, которая в нашем времени считается утерянной из числа написанных испанским художником. Но Чаза Уилмота, в чьем мозгу столь успешно происходит его превращение в Веласкеса, в это же время постигает потеря в виде нескольких месяцев, безвозвратно утраченных для него. Да, он писал, общался, ездил и многое другое, но этого он не помнит, в это время она жил в Венеции, любил несравненную Леонору из 16 века и писал Венеру.

Мы с вами знаем, что такие вещи можно назвать и расщеплением личности и прочими психиатрическими штуками, но когда выходит из-под рук незадачливого художника вещь, которую знатоки единогласно относят как работу кисти Веласкеса, тут уж призадумаешься. И не удивительно, что не в меру ретивый друг его и коммерсант, в предвкушении прибыли уже потиравший - еще бы, такая редкая способность к имитации стиля великого маэстро - познакомил его со знатоком и специалистом своего дела. К тому момента Уилмот начал погружаться в какую-то бездну, которая явилась частично смешением двух реальностей, ну а остальное было плодами рук человеческих.

В жизни бывают ситуации, из которых выбраться может только тот, у кого не все дома.

чтобы создать величайшее зло, необходимо извратить величайшее добро, и этим добром стала любовь к своей родине, к семье, к культуре.

Интересная всплывает здесь и метафизическая теория, отсылающая к Гегелю, о том, что у каждого человека есть пять тел, помимо физического, психического, прочего сознательного-подсознательного, магического, есть некое духовное тело. Немного коряво, сомневаюсь, что Гегель имел в виду именно то, но что-то в этом есть. И вот когда нас уже вдосталь поинтриговали той жизнью и творчеством в тисках коих оказался Чаз Уилмот, и далее следует залп из всех орудий в стиле "Волхва" Фаулза.

Я в восхищении. Именно этим таким достаточно изящным поворотом, но это то, что надо. Надо сказать, что и вся целиковая история своей фантасмагоричностью меня прельстила, но этот обертон меня покорил.

И наверное, еще раз хотел сказать автор не только устами своего героя, перевоплотившегося в Веласкеса, а устами самого Веласкеса об иллюзорности времени, переданной той самой картиной, его "Фрейлинами", за что Веласкеса более всего ценят: "все превратится в прах и будет предано забвению, но эта картина будет жить и жить, жить бесконечно, и я , Веласкес, ее сотворил."

И вот смотришь совершенно по иному на эту картину после прочтения книги. Даже не потому что она имеет какое-то значение в книге. Потому что, будучи достаточно далекой от искусства, не имея никаких художественных способностей, да и просто в этом не разбираясь, прямо скажу, как иногда замечательно прочитать такую книгу, где многое покажут и расскажут, это будет дико интересно и даже поучительно. И это будет не про одну и не про две его картины.

upd. Уже спустя время после прочтения в одной из художественных книг встретила упоминание про интересный эксперимент Владимира Райкова - кратко можно прочесть, например, здесь. Очень интересно, особенно в разрезе этого романа. И уже звучит не такой уж фантастикой.