Цитаты из книги Сицилієць

Встреча предстояла близ знаменитых древнегреческих развалин – акрополя Селина. К югу от Кастельветрано, близ Мадзара-дель-Валло, на заброшенном плато над морем возвышались его гордые руины, а за ними обрывались в воду скалы. Древний город Селинунт был разрушен землетрясением еще до Рождества Христова, но мраморные колонны и архитравы все еще стояли там – их раскопали экскаваторами. Сохранилась и главная улица, правда, почти неразличимая, поскольку ее завалило обломками прилегающих построек. Был там и храм с крышей, оплетенной виноградом, с дырами, как в черепе, и каменными колоннами, посеревшими и обветшалыми. Сам акрополь, главная крепость любого древнегреческого города, стоял на возвышении, и руины его смотрели вниз, на голую равнину. Сирокко, страшный ветер пустыни, дул целый день. Теперь, с приходом ночи, с моря пополз туман, змеясь между развалин. Гильяно, утомленный долгим пешим маршем, вышел на утес, чтобы оглядеться. Зрелище было настолько прекрасное, что на мгновение он забыл об опасности, которой подвергался. Храм Аполлона обрушился, превратившись в мешанину колонн. Другие старинные храмы сияли в свете луны – просвечивающие колоннады, обломки крыш да одна крепостная стена с зарешеченным окошком высоко наверху, пропускающим в черноту лунное сияние. Ниже акрополя, где стоял некогда город, торчала в окружении обломков одинокая колонна. То была знаменитая Иль-Фузоди-ла-Веккиа, «Старухина прялка». Сицилийцы настолько привыкли к древнегреческим памятникам, разбросанным по острову, что относились к ним с добродушной пренебрежительностью. Только иностранцы поднимали из-за них шум. Иностранцы же откопали двенадцать величественных колонн, возвышавшихся теперь перед ним. Колонны были геркулесовых масштабов, но вокруг них – лишь обломки. У подножия этих двенадцати колонн, словно строй солдат перед генералом, располагалась каменная лестница, вырастающая прямо из земли.

Веками, вплоть до Первой мировой войны, среди богачей и знати бытовал обычай отправлять в монастырь костюмы, в которых они хотели быть похоронены. После смерти и отпевания их тела доставляли к монахам. Те в совершенстве владели искусством бальзамирования. Шесть месяцев они выдерживали труп на медленном жару, чтобы мягкие ткани усохли. Кожа при этом сморщивалась, а черты лица искажались в гримасу – злобную или насмешливую, но в любом случае отталкивающую для любого, кто ее увидит. Потом тела наряжали в костюмы, которые для них были оставлены, и помещали в стеклянные гробы. Гробы устанавливали в нишах на стене или подвешивали к потолку на проволоке. Некоторые мумии сидели в креслах, некоторые стояли, прислонившись к стене. Они походили на кукол в прозрачных коробках.

Земли были плодородными, но знать не обрабатывала большую часть своих наделов, и те простаивали впустую. Еще в 1860 году великий Гарибальди обещал крестьянам, что они будут владеть землей. Однако даже сейчас у князя Оллорто сто тысяч акров не были засеяны. То же самое касалось и других богачей, которые пользовались землями как разменной монетой, продавая их по частям, чтобы оплачивать свои причуды. На последних выборах все партии, включая христианских демократов, обещали исполнение закона о разделе земель. Закон гласил, что крестьяне могут предъявлять права на необработанные земли, принадлежащие крупным поместьям, и выкупать их за номинальную стоимость. Однако аристократия всегда обходила эти законы, нанимая главарей мафии, чтобы те запугивали возможных претендентов на отъем участков. В день предъявления прав главарю мафии достаточно было проскакать на своей лошади вдоль границ поместья, и ни один крестьянин не осмеливался претендовать на землю. Те немногие, которые все-таки решались, очень скоро становились жертвами покушений, вместе с остальными членами семьи мужского пола. Так продолжалось уже сто лет, и каждый сицилиец усвоил это правило. Если поместье охраняют мафиози, претендовать на землю нельзя. Рим может издать хоть десяток законов – они ничего не решат. Как однажды выразился, слегка разгорячившись, дон Кроче в разговоре с министром Треццей: «Какое отношение ваши законы имеют к нам?»

Ты действительно хочешь, чтобы Италией правили коммунисты? Что станется тогда с церковью? Что станется с семьей? Молодые итальянцы, побывавшие на войне, заразились иностранными идеями, политическими доктринами, которым на Сицилии нет места. Сицилийцы сами найдут путь к лучшей жизни. И действительно ли ты хочешь мощного государства, которое станет подавлять любые бунтарские настроения у своих граждан? Левое правительство сразу же откроет грандиозную кампанию против нас обоих, ведь мы – настоящие правители Сицилии. Если левые победят на следующих выборах, наступит день, когда русские в сицилийских деревнях будут решать, кому ходить в церковь. Наших детей погонят в такие школы, где учат, что государство превыше матери и отца. Стоит оно того? Нет. Настал момент каждому истинному сицилийцу встать на защиту своей семьи и своей чести. Неожиданно наступила пауза. Пишотта так и стоял в арке, прислонившись к стене. Он язвительно заметил: – Так, может, русские обеспечат нам помилование?

Сицилийские бедняки, у которых впервые за двадцать лет появилось право участвовать в демократических выборах, просто проголосовали за кандидатов и политические партии, обещавшие, что простые люди смогут купить собственный клочок земли за минимальную сумму. Но они пришли бы в ужас, узнав, что голос за левое крыло означал одновременно голос против семейных ценностей, Девы Марии и Святой Католической Церкви, иконы которой в окружении красных свечек украшали на Сицилии каждую кухню и спальню; голос за превращение их католических храмов в музеи и изгнание их драгоценного Папы с территории Италии. Нет. Сицилийцы голосовали за то, чтобы обеспечить себе и своей семье кусочек земли, а не за какую-то там партию. Наивысшей радостью они считали работать на своей земле и оставлять себе то, что вырастили в поте лица, чтобы прокормить детей. Вершиной их мечтаний были несколько акров пшеничного поля, террасный огородик на склоне горы, маленький виноградничек и два дерева – оливковое и лимонное.

Принадлежащий к Савойской династии король Умберто II был скромным добродушным человеком, и народ очень его любил; он одобрил референдум, на котором Италия должна была решить, сохранится ли в стране номинальная монархия. Он не собирался оставаться королем, если народ этого не захочет. И в этом походил на своих предшественников. Савойские короли не были амбициозны; их монархия в действительности являлась демократией под предводительством Парламента. Политики были уверены, что на референдуме народ проголосует за монарха.

Гильяно спросил – без раздражения, а с искренним любопытством: – Вам действительно так важно, что надето на вас поверх собственной кожи? Князь всегда отличался педагогическим складом ума. И уж точно при нынешних обстоятельствах у них обоих было сколько угодно свободного времени. Поэтому он разразился пространной речью о том, как качественная одежда, хорошо скроенная, из лучших материалов, повышает уважение человека к самому себе. Он поведал о портных в Лондоне – они, мол, такие снобы, что и итальянский герцог рядом с ними выглядит сущим коммунистом. Рассказал про разные ткани, про мастерство закройщиков, про время, потраченное на бесконечные примерки. – Дорогой Гильяно, – разглагольствовал князь, – дело не в деньгах, хотя, клянусь святой Розалией, за стоимость этого костюма сицилийская семья могла бы кормиться целый год да еще выделить приданое дочке. Но мне пришлось ехать в Лондон. Я целые дни проводил у портных, которые крутили и вертели меня то так, то этак. Крайне неприятный опыт. Поэтому я и сожалею, что костюм испорчен. Замены ему нет. Гильяно, сочувственно поглядев на князя, спросил: – Почему для вас, вообще для вашего класса, так важно одеваться столь экстравагантно… то есть, простите, так элегантно? Даже сейчас – смотрите, вы до сих пор в галстуке, хоть мы и в горах. Когда мы вошли в дом, я заметил, как вы застегиваете пуговицы на пиджаке – словно вас встречает какая-нибудь герцогиня.