Цитаты из книги Морфий

Из отрывочных слов, неоконченных фраз, мимоходом брошенных намеков я узнал то самое необходимое, чего не бывает ни в каких книгах.

А за окнами творилось что-то, мною еще никогда не виданное. Неба не было, земли тоже. Вертело и крутило белым и косо и криво, вдоль и поперек, словно черт зубным порошком баловался.

И если б я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфием. В самом деле: куда к черту годится человек, если малейшая невралгийка может выбить его совершенно из седла!

«... а как же все-таки с грыжей будет?» — упорно приставал страх в виде голоса.

«В ванну посажу, — остервенело защищался я, — в ванну. И попробую вправить».

«Ущемлённая, мой ангел! Какие тут, к черту, ванны! Ущемлённая, — демонским голосом пел страх. — Резать надо...»

Тут я сдался и чуть не заплакал. И моление тьме за окном послал: все, что угодно, только не ущемлённую грыжу.

Лезет взъерошенный Осип с чемоданом и сердится: - Вот не доедем, да и только! Натурально, не доедешь, ежели не знаешь, куда едешь!

В смысле бездарности - это было нечто совершенно особенное, потрясающее. Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективного творчества.

Ландыш. Рифма: гадыш.

И исчез май. И потом был июнь, июль. А потом наступила осень. И все дожди поливали этот переулок, и, беспокоя сердце своим гулом, поворачивался круг на сцене, и ежедневно я умирал, и потом опять настал май.

Груда листов все пухла. Писал я карандашом, и чернилами.

Напечатать у Рудольфа что-нибудь мне было очень приятно, мне, человеку зимой в драповом пальто.

На Рождестве я вёл под руку Софочку в кинематограф, снег хрустел у неё под ботинками, и Софочка хохотала.

И потом, скажите, кому, кому, кроме интеллигентской размазни, придёт в голову заключить договор с человеком, фамилия которого Рвацкий!

Раз человек не имеет денег, а между тем болезненная фантазия его пожирает, он должен куда-то бежать.

– Вылетайте, как пробка! – кричали железными голосами сообщники председателя. – Я не пробка...я не пробка, – бормотал я в отчаянии, – куда же я вылечу. Я – человек.

Человеку нужна комната. Без комнаты человек не может жить.

Мыслимо ли расстаться, если, лишь только я подниму голову, встречаю над собой потолок. Правда, это отвратительный потолок – низкий, закопченный и треснувший, но все же он потолок, а не небо в звёздах над Пречистенским бульваром, где, по точным сведениям науки, даже не 18 градусов, а 271, и все они ниже нуля.

Я бегло, проходя через двор, припомнил все свои преступления. Оказалось – три. 1) В 1907 году, получив 1 р. 50 коп. на покупку физики Краевича, истратил их на кинематограф. 2) В 1913 г. женился вопреки воле матери. 3) В 1921 г. написал этот знаменитый фельетон.

– Идиоты будут те, которые эту пьесу купят. – Идиоты мы будем, если мы эту пьесу не продадим. Мы её написали в 7 1/2 дней, потратив таким образом на полтора дня больше, чем на сотворение мира. Несмотря на это, она вышла ещё хуже, чем мир.

Сам он мне тут же признался, что искренно ненавидит литературу, вызвав во мне взрыв симпатии к нему. Я тоже ненавижу литературу и уж, поверьте, гораздо сильнее Гензулаева.

Как перед истинным богом скажу, если кто меня спросит, чего я заслуживаю: заслуживаю я каторжных работ.