Цитаты из книги Обломов

Нельзя играть в жизнь, как в куклы! Не шути с ней — расплатишься!

— Отчего погибло все? — вдруг, подняв голову, спросила она. — Кто проклял тебя, Илья? Что ты сделал? Ты добр, умен, нежен, благороден… и… гибнешь! Что сгубило тебя? Нет имени этому злу… — Есть, — сказал он чуть слышно. Она вопросительно, полными слез глазами взглянула на него. — Обломовщина! — прошептал он.

К сближению с женщинами ведут большие хлопоты.

-...и если пройдут сутки, двое, и я не услышу от вас "люблю", здесь начинается тревога... Он указал на сердце. -Люблю, люблю, люблю - вот вам на трое суток запаса!

У меня счастье пересиливает боязнь.

Джентльмен есть такой барин, который сам надевает чулки и сам же снимает с себя сапоги.

Странен человек! Чем счастье ее было полнее, тем она становилась задумчивее и даже… боязливее.

— Зачем жил! — повторила она. — Разве может быть чье-нибудь существование ненужным? — Может. Например, мое, — сказал он. — Вы до сих пор не знаете, где цель вашей жизни? — спросила она остановясь. — Я не верю: вы клевещете на себя, иначе бы вы не стоили жизни… — Я уж прошел то место, где она должна быть, и впереди больше ничего нет.

Одни считали ее простой, недальней, неглубокой, потому что не сыпались с языка ее ни мудрые сентенции о жизни, о любви, ни быстрые, неожиданные и смелые реплики, ни вычитанные или подслушанные суждения о музыке и литературе: говорила она мало, и то свое, неважное — и ее обходили умные и бойкие «кавалеры», небойкие, напротив, считали ее слишком мудреной и немного боялись. Один Штольц говорил с ней без умолка и смешил ее.

Я стою твоей дружбы — это бог видит, но не стою твоих хлопот.

"...не казнь страшна, но приготовления к ней, ежечасные пытки..." (Обломов)

'Мы не выходим замуж, нас выдают или берут." (Ольга)

"У сердца, когда оно любит, есть свой ум". (Ольга)

Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью

— Вот, коли будете писать, так уж кстати извольте и счеты поверить: надо деньги заплатить. — Какие счеты? Какие деньги? — с неудовольствием спросил Илья Ильич. — От мясника, от зеленщика, от прачки, от хлебника: все денег просят. — Только о деньгах и забота! — ворчал Илья Ильич. — А ты что понемногу не подаешь счеты, а все вдруг? — Вы же ведь все прогоняли меня: завтра да завтра… — Ну, так и теперь разве нельзя до завтра?

Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум ещё не являлся на помощь.

Ему грустно и больно стало за свою неразвитость , остановку в росте нравственных сил , за тяжесть , мешающую всему ; и зависть грызла его ,что другие так полно и широко живут , а у него как будто тяжёлый камень брошен на узкой и жалкой тропе его существования.

Но он всё собирался и готовился начать жизнь, всё рисовал в уме узор своей будущности; но с каждым мелькавшим над головой его годом должен был что-нибудь изменять и отбрасывать в этом узоре.