Цитаты из книги Дикарь

- Охренеть, - сказал дикарь. - Шок - это нормально, не переживайте, - понимающе кивнула я. - Я тоже ужасно испугалась. Так у Вас есть спички?

Наслаждение - рубиновое, горячее, терпкое - разливалось внутри дорогим вином, будоражило и кружило голову. Я с ума сходил от ощущений. От нежного тела, что вдавливал в шкуры. От пухлых губ, от тонкого аромата, от пушистых прядей, что наматывал на палец. Так много образов, и все такие настоящие.

Я лишь понимал, что со мной что-то происходит, мучительное и прекрасное, дикое и сладкое... Что вот эта вот рыжая-наглая-ранимая забралась мне под кожу и трогает тонкими пальчиками то, что осталось от души... И, кажется, еще немного - и я уже не смогу без этих прикосновений...

Интересно, как получилось, что, требуя извинений, я извинился сам? Несколько раз. Над этим вопросом я размышлял всю дорогу до дома. Ну и еще о ягодицах, натянувших батист панталон. Смотрел на рыжий затылок, вспоминал, хмурился. Как получилось, что эта девчонка орет на меня, а мне хочется ее утешить? Странно. Непонятно.

Ее рот приоткрылся от удивления. Право, эмоции этой рыжей можно было разливать по банкам и рассматривать, как ценные экспонаты. На каждую реплику — живой ответ. Давно я таких не встречал. Хотя я вообще давно не общался с людьми. И впредь не собираюсь.

И зачем только подошел к тому окну? Потому что в свете свечи, с распушенными волосами она оказалась совсем другой. Белая кожа светилась, а золотые вес-нушки на плечах и спине хотелось тронуть губами, лизнуть, как коричневый сахар на ванильном пирожном. Она вся была словно присыпана солнечными искорками... В пыльное окно было видно лишь узкую спину, плечи, волосы, но этого хватило, чтобы воображение нарисовало остальное.

"Рыжая теплая. Даже горячая. Она вся — огонь: руки, глаза, волосы. Пламя, к которому так хочется прикоснуться, забрать себе, присвоить. Отогреться. Тяну руку, трогаю это пламя. Живое. Не то что я, дохлая ледышка. Рыжая теперь лежит на моей груди, щекочет дыхание кожу. Греет. Мне нравится. Очень нравится, потому что с ней становится легче. Когда рядом такое прекрасное пламя, даже умирать не страшно. Пусть она всего лишь бред, но как же хорошо… когда не один"

Моя боль хитрая и изворотливая, она не нападает два раза подряд. Неинтересно ей кусать меня вот такого – почти дохлого. Нет, она подождет, пока я наберусь сил, пока окрепну достаточно, чтобы выть и кататься по полу.

Белая кожа светилась, а золотые веснушки на плечах и спине хотелось тронуть губами, лизнуть, как коричневый сахар на ванильном пирожном.

Я лежал там, на этом лавандовом поле, под темным небом. Усыпанный мелкими цветами и мокрыми травинками. Опьяненный, хмельной, горячий. Грязный. И чувствовал себя счастливым. Я прислушивался к этому чувству с недоумением, потому что совершенно забыл, как оно ошушается. Счастье. Рыжее, влажное, щекочущее дыханием мне шею. Я не забыл. Я просто раньше не знал.

Он сделал шаг ко мне и закрыл дверь, повернул ключ в замке. О Духи, эта ужасающая комната еще и запиралась изнутри. Зачем? Может, чтобы издеваться здесь над такими дурами, как я? — Вы не посмеете, — ахнула я. Молчать рядом с ним стадо слишком страшно. — Еще как посмею.

Бабушка всегда говорила, что из яблока не выйдет апельсиновый сок, как ни старайся.

Они существовали в абсолютной гармонии — мой муж и гостиная

Интересно, если о произошедшем помнит лишь один участник событий, можно считать само событие наполовину… незначительным?

Никто не любит обыкновенных, все хотят особенных.

-Что?
– Бесишь! – рявкнул он. Подышал, пытаясь успокоиться.
– Я уеду. Утром.
– Нет, – покачала головой.
– Не надо… Он вдруг с силой сжал мои плечи, встряхнул.
– Ты оглохла? Ты слышала, что я тебе сказал? Ты должна не уйти, должна бежать от меня, поняла? Поняла?!
– Поняла, – четко сказала я ему в лицо.
– И не уйду. И ты тоже.
– Зараза! – рыкнул Хенсли

Покосилась на тушку зверька, надеясь, что тот ещё жив. Выглядел он так, словно успел сдохнуть по дороге.

Он по-прежнему не приходил в себя, и кожа все еще оставалась холодной. И пискнула от неожиданности, когда Хенсли вдруг схватил меня и уложил сверху на свою голую грудь, крепко прижав обеими руками. И затих. Даже стонать перестал. — Эй, отпустите меня? — беспомощно пробормотала я. Объятия стали крепче. Отлично. Истина о том, что инициатива наказуема, в действии.