Цитаты из книги Котлован

..и во время сна оставалось живым только сердце, берегущее человека.

— Но ведь я не знаю её лица! Как же нам быть, товарищ Чиклин, когда она придёт? 
Чиклин ответил ему:
— Ты её почувствуешь и узнаешь - мало ли забытых на свете! Ты вспомнишь её по одной своей печали. 

Одно же чувство было живо и печально в нем до сих пор: когда-то, в такой же вечер, мимо дома его детства прошла девушка, и он не мог вспомнить ни ее лица, ни года того события, но с тех пор всматривался во все женские лица и ни в одном из них не узнавал
той, которая, исчезнув, все же была его единственной подругой и
так близко прошла не остановившись.

Но для сна нужен был покой ума, доверчивость его к жизни, прощение прожитого горя, а Вощев лежал в сухом напряжении сознательности и не знал полезен ли он в мире или все без него благополучно обойдется?

Каждый трудящийся должен помочь скоплению снега на коллективных полях.

— Товарищи, мы должны мобилизовать крапиву на фронт социалистического строительства! Крапива есть не что иное, как предмет нужды заграницы… — Товарищи, мы должны, — ежеминутно произносила требование труба, — обрезать хвосты и гривы у лошадей! Каждые восемьдесят тысяч лошадей дадут нам тридцать тракторов!..

Рабочий класс — не царь, он бунтов не боится.

- Пока я был бессознательным, я жил ручным трудом,а уж потом - не увидел значения жизни и ослаб.

Где раньше стол был явств, теперь там гроб стоит

Твоё дело целым остаться в этой жизни, а моё - погибнуть, чтоб очистить место!

- Наслаждаешься много, - произнёс Сафронов. - Будем тебя класть теперь на столе под лампой, чтоб ты лежал и стыдился.

- А вы чтите своего ребёнка, - сказал Вощев,- когда вы умеете, то он будет.

Снежный ветер утих; неясная луна выявилась на дальнем небе, опорожненном от вихрей и туч, на небе, которое было так пустынно, что допускало вечную свободу, и так жутко, что для свободы нужна была дружба.

Счастье произойдет от материализма, товарищ Вощев, а не от смысла.

Он собрал по деревне все нищие, отвергнутые предметы, всю мелочь безвестности и всякое беспамятство для социалистического отмщения. Эта истершаяся терпеливая ветхость некогда касалась батрацкой, кровной плоти, в этих вещах запечатлена навеки тягость согбенной жизни, истраченной без сознательного смысла и погибшей без славы где-нибудь под соломенной рожью земли.

с высоты крыльца он видел лунную чистоту далекого масштаба, печальность замершего света и покорный сон всего мира, на устройство которого пошло столько труда и мученья, что всеми забыто, чтобы не знать страха жить дальше.

— Он ведь тоже мучается, он, значит, наш, правда ведь? — говорила Настя. — А то как же! — отвечал Чиклин.

— Чиклин, отчего я всегда ум чувствую и никак его не забуду? — удивилась Настя. — Не знаю, девочка. Наверно, потому, что ты ничего хорошего не видела. — А почему в городе ночью трудятся и не спят? — Это о тебе заботятся. — А я лежу вся больная… Чиклин, положи мне мамины кости, я их обниму и начну спать. Мне так скучно стало сейчас! — Спи, может, ум забудешь.