Цитаты из книги Соборяне

Ведь все на свете обидно или не обидно, смотря по тому, от кого идет.

Мне моя девушка говорит: «Барыня, барыня! какой-то незнакомый господин бросил письмо в ящик!» Я говорю: «Ну что ж такое?», а сама, впрочем, думаю, зачем же письмо в ящик? у нас это еще не принято, у нас письмо в руки отдают. Честный человек не станет таиться, что он посылает письмо, а это непременно какая-нибудь подлость!

«Ах нет, брате, нет, я не смирен: я великий дерзостник, я себе в небесном царстве части желаю».
И вдруг, сознав сие преступление, сложил ручки и как малое дитя заплакал...

Термосесов тотчас же взял этот лист в карман и, поставив пред носом Данилки кулак, грозно сказал:
- Гражданин, ежели ты только кому-нибудь до времени пробрешешься, что ты подал просьбу, то...
Данилка, продолжая кашлять, только отмахнулся перемлевшею рукой.
- Я тебе, бездельнику, тогда всю рожу растворожу, щеку на щеку помножу, нос вычту и зубы в дроби превращу!

Чудная вещь старая сказка! Горе тому, у кого ее не будет под старость! Для вас эти прутики старушек ударяют монотонно; но для меня с них каплет сладких сказаний источник!.. О, как бы я желал умереть в мире с моею старою сказкой.

Животрепещущая дама, вооруженная большим кухонным ножом...

После беседы с Термосесовым Бизюкина почувствовала неодолимое влечение к рабству. Она его уже любила – любила, разумеется, рационально, любила за его несомненные превосходства.

– Ну да ладно! Ты скажи хоть, где у тебя астрбгелюс?

Незнакомое слово «астрбгелюс» произвело на дьякона необычайное впечатление: ему почудилось что-то чрезвычайно обидное в этом латинском названии щиколотки, и он, покачав на лекаря укоризненно головой, глубоко вздохнул и медленно произнес:

– Ну, никогда я не ожидал, чтобы ты был такой подлец!

не надо о том жалеть, когда, подпивши, целуешься, ибо это всегда лучше, чем выпив да подерешься

...раскольники блюдут свое заблуждение, а мы своим правым путем небрежем

Владыко мой! к чему сии доносы? Что в них завертывать? А мне, по моему рассуждению, и сан мой не позволяет писать их. Я лучше чистой бумаги пожертвую…

Инспектор духовного училища, исключивший Ахиллу Десницына из синтаксического класса за «великовозрастие и малоуспешие», говорил ему:

– Эка ты, дубина какая, протяженно сложенная!

...религия может быть допускаема только как одна из форм администрации. А коль скоро вера становится серьезною верой, то она вредна, и ее надо подобрать и подтянуть.

Сколь сие сладко - согревать беззащитное тело детей и насаждать в души их семена добра.

— Да что же ты ко всем лезешь, ко всем пристаешь: «идеал, вера»? Нечего, брат, делать, когда этому всему, видно, время прошло.

Туберозов улыбнулся и, вздохнув кротко, ответил, что прошло не время веры и идеалов, а прошло время слов.

Недостаточность и неточность сведений о душе. Непонимание натуры человека, и проистекающее отсель бесстрастное равнодушие к добру и злу, и кривосудство о поступках: оправдание неоправдимого и порицание достойного.

Ни одного слова я более отцу Памве не сказал, да и что бы я мог ему сказать: согруби ему – он благословит, прибей его – он в землю поклонится, неодолим сей человек с таким смирением!