Цитаты из книги Машина различий

– Меня просто передернуло, когда я увидел, как этот длинный щит, ну тот, что вывешен перед «Ивнинг телеграф» на Флит-стрит, выщелкивает над головами толпы: «Поезда остановлены из-за забастовки кротов», «Парламент обеспокоен состоянием Темзы»… – Ну что же в этом плохого? – удивился Фрейзер. – Так ведь вся эта хрень ничего не объясняет, – продолжал горячиться Мэллори. – Кто в парламенте? Каким состоянием Темзы? Что об этом говорит парламент? Разумные вещи или глупости? Фрейзер хмыкнул, а Мэллори продолжал: – Это же только видимость, что нас проинформировали. Но на самом деле ничего подобного! Одни заголовки, пустая болтовня. Нам не дали выслушать доводы, не дали взвесить доказательства. Никакие это не новости, а так, игрушка для бездельников. – Считается, что пусть бездельники знают хоть что-то, чем вообще ничего. – Так считают безмозглые идиоты! Скармливать людям это месиво из новостей – все равно что печатать не обеспеченные золотом банкноты или выписывать чеки на пустой счет. Если простой народ может думать только на таком уровне, то да здравствует палата лордов!

«Вин Мариани» – самая популярная из множества распространенных во второй половине XIX в. винно-кокаиновых смесей, выпускалась с 1863 г. во Франции корсиканцем Анджело Мариани. Чудодейственные целебные свойства этого напитка воспевали Анатоль Франс и Генрик Ибсен, Жюль Верн и Александр Дюма, Конан Дойль и Р. Л. Стивенсон, Фредерик Бартольди (автор статуи Свободы), королева Виктория, главный раввин Франции, а также папы Пий X и Лев XIII. Американский аптекарь из Атланты Джон С. Пембертон начинал с попыток имитации «Вин Мариани» и весьма преуспел, а когда в 1886 г. в Джорджии ввели сухой закон, то заменил вино сахарным сиропом – так появилась кока-кола; кокаин же был выведен из ее рецептуры лишь в 1904 г.

(Примечания А. Гузмана и М. Пчелинцева)

А ты, Эдди, ты слышал когда об ирландском голоде в сороковых? Да нет, где тебе. Картошка тогда не уродилась два года подряд, три, и ирландцам, им было совсем худо. Но радикалы, они такого терпеть не стали, они устроили чрезвычайное положение и мобилизовали нацию. Лорд Байрон произнес прекрасную речь, она была во всех газетах… Я записался на один из спасательных кораблей, они отходили из Бристоля. С утра до вечера, да и ночью тоже, мы грузили кранами здоровые ящики по лондонским накладным, а поезда приходили и днем и ночью со всей Англии, и все с едой. «Благослови Господь лорда Бэббиджа!» – кричали нам ирландцы и плакали. «Да здравствует Англия и радикальные лорды!» У них долгая память, у ирландцев, они никогда не забывают добра.

– Странно он как-то одет, – еле слышно шепчет Уоллер. – Он все еще в трауре, – так же тихо отвечает Пирсон. – А-а, – кивает подмастерье, глядя на Великого Мастера. – Так долго? – Он же Великий, то есть Мастер, он же был с лордом Байроном вроде как в друзьях. И лорда Бэббиджа, и его он тоже знал. Еще со смутных времен, когда все они прятались от веллингтоновской полиции. Они ж тогда и лордами-то не были – ну там если и были, то не такими, как потом, настоящими радикальными лордами, – так просто, мятежники и подстрекатели, и за поимку их была награда. Так Великий Мастер, он спрятал их в шахте – это был прямо настоящий партийный штаб. Радикальные лорды не забыли этой помощи, какую он им оказал, вот почему мы и есть считай что главный радикальный профсоюз.

– Это не я написала, – качнула головой Элен. – Это Фокс. – Прошу прощения? – Джордж Вашингтон Лафайет Фокс – марксистский Гримальди, Тальма социалистического театра! Это труппа решила поставить на афише мое имя, а я была и остаюсь против. – Но ваша вступительная речь… – А вот ее действительно написала я, сэр, и горжусь этим. Несчастный Фокс… – Я и не знал… – смущенно перебил ее Олифант. – Это все от непосильного труда, – продолжила Элен. – Великий Фокс, в одиночку возвысивший социалистическую пантомиму до нынешнего уровня, поставивший ее на службу революции, надорвался, сочиняя все новые и новые пьесы, – публика переставала ходить на них после одного-двух представлений. Он довел себя до полного изнеможения, изобретая все более броские трюки, все более быстрые трансформации. Он начал сходить с ума, его гримасы стали жуткими, отвратительными. Он вел себя на сцене просто похабно. – Элен отбросила театральную патетику и заговорила с нормальными, будничными интонациями. – Мы уж чего только не делали, даже держали наготове костюмера, наряженного гориллой, чтобы выбегал на сцену и вламывал хорошенько бедняге Фоксу, если тот слишком уж разойдется, – да все попусту.

Бригсомская терраса, куда вез его кеб, выходила на одну из новых, очень широких улиц – отважные строители испытывали почти сладострастный восторг, прорубая такие просеки в древних и почти еще не исследованных джунглях Восточного Лондона. С первого же взгляда на «террасу» Олифант решил, что более унылого сооружения из кирпича и известки не было, нет и не дай бог, если будет. Не жилые дома, а тюрьмы какие-то. Подрядчик, нажившийся на строительстве этих кошмарных чудовищ, должен был еще до окончания работ повеситься на дверях ближайшего кабака. Да и все эти улицы, по которым ехал кеб, – их только при подобных обстоятельствах и видишь, – широкие, унылые, безликие, словно и не знающие ни дневного света, ни самых обыкновенных прохожих.