Цитаты из книги De Profundis

Иногда чувствуешь, что только непробиваемый медный лоб и язвительная усмешка дадут тебе силы пережить этот день.

Я трепещу о радости, когда думаю, что в самый день моего выхода из тюрьмы в садах будут цвести и ракитник и сирень и я увижу, как ветер ворвется трепещущей красотой в струящееся золото ракитника, заставит сирень встряхнуть бледно-лиловыми султанами - и весь воздух вокруг меня станет арабской сказкой.

Мы называем свой век утилитаристским, а между тем мы не умеем пользоваться ни единой вещью на свете.

Мне кажется, что все мы чересчур много созерцаем Природу и слишком мало живем в ней. Теперь я понимаю, что греки удивительно здраво смотрели на жизнь. Они никогда не болтали о закатах, не спорили, лиловы ли тени на траве или нет. Но они знали, что море зовет пловца, а прибрежный песок стелется под ноги бегуну.

Слово нужно настраивать, как скрипку<..>

<..> я не могу молчать. Выразить себя мне так же необходимо, как черным ветвям деревьев, мятущимся на ветру над тюремной стеной, необходимо одеться листвой и процвести.

<..>влюбленным, чью любовь не вмещает мир.

<..> я писал в "Душе человека", что человек, стремящийся в своей жизни подражать Христу, должен всецело и неукоснительно оставаться самим собой<..>

Мне было непонятно, отчего Данте, который сам утверждает, что "страданье возвращает нас к Богу", так жестоко обошелся с теми, кто влюблен в печаль, - если такие люди в действительности существовали.

Я уже говорил в этом письме, что боги непостижимы - и карают нас и за все доброе и человеческое в нас, и за все злое и преступное, - а теперь я должен признать, что каждый получает наказание и по своим добрым, и по своим злым делам. И я не сомневаюсь, что так и должно быть. Это помогает человеку - или должно помогать - понять и добро и зло и не кичиться ни тем, ни другим.

Я относился к Искусству, как к высшей реальности, а к жизни - как к разновидности вымысла<..>

Я знал, что ты ненадежен, как статуя на глиняных ногах. Кому было знать лучше? Когда я в своих афоризмах написал, что золото кумира ценится только потому, что ноги у него из глины, я думал о тебе.

Любовь может прочесть письмена и на самой далекой звезде, но ты был так ослеплен Ненавистью, что не видел ничего за стенами твоего тесного, обнесенного стеной вертограда - уже иссушенного излишествами твоих низменных страстей.

... нет ничего невозможного для Смирения, и Любовь все превозмогает.

Я отдал тебе жизнь, а ты, в угоду самым низменным людским страстям - Ненависти, Тщеславия и Корысти, выбросил ее.

Порою кажется, что только полное безразличие да застывшая на губах презрительная улыбка дадут силы пережить еще один день в тюрьме.