Цитаты из книги Котлован

Копенкин: наша власть не страх, а народная задумчивость.

"—А истина пролетариату полагается? - спросил Вощёв. —Пролетариату полагается движение, - произнёс активист, - а что навстречу попадётся, то всё его: будь там истина, будь кулацкая награбленная карта - все пойдут в организованный котёл, ты ничего не узнаешь."

А горе человека идет по ходу солнца; вечером оно садится в него, а утром выходит оттуда.

Он всем мастеровым говорил, что у власти опять умнейшие люди дежурят — добра не будет.

— Но где-нибудь есть тупик и кончается последний вершок… Если бы бесконечность была на самом деле, она бы распустилась сама по себе в большом просторе и никакой твердости не было бы… Ну как — бесконечность? Тупик должен быть!

– Не плачь, старуха, – говорил Крестинин.  – Ты в колхозе мужиковской давалкой станешь.

...двое – это уж вполне кулацкий класс и организация!

– Баба-то есть у него? – спросил Чиклин Елисея.
– Один находился, – ответил Елисей.
– Зачем же он был?
– Не быть он боялся.

– Ну, прекрасно, – сказал тогда Чиклин. – А кто ж их убил?
– Нам, товарищ Чиклин, неизвестно, мы сами живем нечаянно.
– Нечаянно! – произнес Чиклин и сделал мужику удар в лицо, чтоб он стал жить сознательно.

Умирать должны одни буржуи, а бедные нет!

Девочка осторожно села на скамью, разглядела среди стенных лозунгов карту СССР и спросила у Чиклина про черты меридианов:
– Дядя, что это такое – загородки от буржуев?
– Загородки, дочка, чтоб они к нам не перелезали, – объяснил Чиклин, желая дать ей революционный ум.

– У кого в штанах лежит билет партии, тому надо беспрерывно заботиться, чтоб в теле был энтузиазм труда.

Сафронов знал, что социализм – это дело научное, и произносил слова так же логично и научно, давая им для прочности два смысла – основной и запасной, как всякому материалу.

В природе отходил в вечер опустошенный летний день; все постепенно кончалось вблизи и вдали: прятались птицы, ложились люди, смирно курился дым из отдаленных полевых жилищ, где безвестный усталый человек сидел у котелка, ожидая ужина, решив терпеть свою жизнь до конца.

Его радовало и беспокоило почти вечное пребывание камешка в среде глины, в скоплении тьмы: значит, ему есть расчет там находиться, тем более следует человеку жить.

«Ну, что ж, – говорил он обычно во время трудности, – все равно счастье наступит исторически».

За время сомнения в правильности жизни он редко ел спокойно, всегда чувствуя свою томящую душу.

Направо от дороги Дванова, на размытом оползшем кургане, лежал деревенский погост. Верно стояли бедные кресты, обветшалые от действия ветра и вод. Они напоминали живым, бредущим мимо крестов, что мертвые прожили зря и хотят воскреснуть. Дванов поднял крестам свою руку, чтобы они передали его сочувствие мертвым в могилы.

И не говори, милый! Чего я только не пил? Тут тебе и лак, и политура, за деколон большие деньги платил. Все понапрасну: корябает, а души не радует! А помнишь, бывало, водка — санитарно готовилась, стерва! Прозрачна, чисто воздух Божий — ни соринки, ни запаха, как женская слеза. Бутылочка вся аккуратная, ярлык правильный — искусная вещь! Хватишь сотку — сразу тебе кажется и равенство, и братство. Была жизнь!