Цитаты из книги До маяка

Выше всех человеческих качеств она ставила справедливость.

Мистики, духовидцы - те бродили по берегу, ворошили камни и лужи, спрашивали: "Что я такое? Что это такое?" И вдруг им бывал дарован ответ (они сами в нем не могли разобраться), от которого делается уютно в пустыне и на морозе тепло.

Целыми днями он лежит на лужке, рождая, должно быть, стихи; как кошка птичку, подстерегает упорхнувшее слово, а поймав, припечатает лапкой.

He was sitting beside Mrs Ramsay and he had nothing in the world to say to her.

Но одно дело - безответно носиться с идеями вдалеке от холста, и совсем-совсем другое - взяться за кисть и сделать первый мазок.

Но он не знал, в какой волне пришлось захлебываться мне.

А море мечется, мается, и если кто-то стряхнёт одеяло и сон, и ринется на берег, и станет бродить взад-вперед по песку в надежде найти ответы он там не найдет ничего, ничего, скорее божественное заступничество не кинется унимать ночь, мир не будет услужливо отражать его душу.

Является ли участь среднего человека критерием, по которому мерится уровень цивилизации?

«Значит, вот он какой – маяк?»

«Они так нашли свое счастье; я – так. Жизнь теперь уж не та»

Припирает безотлагательная необходимость, и говоришь, и выходит не то. Слова несет вкось, мимо цели. И — сдаешься; мысль тонет;

Подхватывает ли природа то, что человек ей предлагает? Завершает ли то, что он затевает? С равным безразличием смотрит она на его нужды, снисходит к его низости, допускает его мученья.

Фиалки тянулись вверх и нарциссы. Но тихие ясные дни так же себя не помнили, как ошалелые ночи, и деревья стояли, и стояли цветы, и глядели перед собою, глядели в пустое небо, слепые, и поэтому страшные.

Книги, она подумала, размножаются почкованьем.

Как судить о людях, как их расценивать? Как все разложить по полочкам и решить – один мне нравится, другой не нравится? Да и что в конце-то концов означают эти слова?

Мистер Рэмзи, спотыкаясь на ходу одним тёмным утром, распростёр руки, но, так как миссис Рэмзи вдруг умерла прошлой ночью, он просто распростёр руки. Они остались пустыми.

Один-единственный нанесенный на холст мазок толкает на безоглядный риск, ряд быстрых невозвратных решений. Всё, что казалось простым, пока мы пробавлялись теориями, на деле оборачивается головоломной сложностью; так волны, ровно бегущие, если смотреть с вершины утеса, пловца бросают в сосущие бездны и окатывают кипением гребней. Но риска не избежать; от мазка не уйти.

То, что передается по наследству, всегда легко отнять.

Он себе показался пустым и жестким, как ботинок, намокший и высохший – никак не втиснешь ногу. А ногу втиснуть придется. Придется из себя что-то выдавить.

Когда жизнь опадает, открывается безграничная ширь возможностей.