«Мне кажется, быт не только спасение, но и ужас. От которого спасает вымысел. Свой или чужой. Мне не страшно от моих историй, они меня освобождают. От страха. От скуки.»
Елена Долгопят. Из интервью.
Ах, эта знаменитая на весь мир литературная русская печаль или русская тоска, от которой «И скучно и грустно, и некому руку подать В минуту душевной невзгоды…» , от которой то сердце сжимается, то, вдруг, сам начинаешь лихорадить, как герои Достоевского, или впадаешь в скуку и печаль, как герои Чехова, от которой спасение то в фантасмагории, то в снах, то в сарказме — это всё она, русская литература. И классическая, и современная. Но я люблю её, потому как начитаешься, впадаешь потом в состояние будто долго плакала от того, что ты ничего такого не сделала, а тебя обвинили во всех смертных грехах, но после таких слёз всегда приходит облегчение. Но я люблю русскую литературу именно за это. Неизбывной любовью. За странненьких, будто не от мира сего геров, таких добрых, будто блаженных, словно забросили их в наш грешный и не безопасный мир из другого измерения, где нормы морали строятся на библейских истинах, где любовь и сострадание это часть души и правила жизни для всех без исключения, из идеального мира. Вот сборник рассказов Елены Долгопят «Русское» именно такой. Абсолютно русский. Он забрал моё сердце с первого рассказа и не отпускал пока я не дочитала последний рассказ о немецкой девушке Нельке, приехавшей в Россию совершенствовать русский язык, влюблённую в русскую литературу и сокрушавшуюся отчего вокруг всё так не напоминает её любимую русскую классику, всё не такое душевно-пронзительное, а говорит голосом зануды и хама Сергея, ломая её представление о душевности. Рассказы на грани сна и яви, на грани реального и фантасмагоричного, сны в сне, когда мистика не мешает реальности, а дополняет её, придавая ей иные смыслы, когда не очень весёлая реальность 90-х опирается на метафизику русской идеи и русской печали, как в рассказе «Наука» — рассказ в письмах между простой русской женщиной Александрой Золотарёвой, счетоводом НГЧ и профессором Васильевым, так впечатлившем женщину рассказами по ТВ о галактиках, звёздах, туманностях, о космосе, настолько поразившем её, что она между своими каждодневными рутинными делами — собрать ребёнка в школу, натопить печь, полить, выполоть сорняки, найти денег на пальтишки мальчишкам, — между заедающим бытом, всё равно думает и размышляет о смысле жизни, о неведомом космосе, она пишет профессору о том, чтобы он продолжал и продолжал, чтобы он смог воплотить мечту долететь до иных миров, воплотил мечту простых людей о высоких смыслах, чтобы он вышел за рамки рутины и бытия, чтобы в иных мирах было всё иначе, прекраснее и справедливее. В этих письмах есть такая удивительная пронзительность о высокой мечте, о полёте души к неведомому, несмотря на ежедневные проблемы, что хотелось обнять эту женщину. Эта страсть души к высокому, которую профессор Васильев (да и не только он), к сожалению, не понял, когда написал ей в 1987 году, что уехал из Союза, ушёл в бизнес и вполне себе обеспечен сейчас, спрашивает её что ей привезти из американского рая: кроссовки, джинсы? — то Александра Николаевна отвечает так как могли ответить русские герои классической литературы:
Уважаемый товарищ Васильев, очень довольна за Вашу налаженную жизнь. У нас тоже неплохо, всем обеспечены, ничего не требуется, встречаться мне некогда, дел невпроворот. Александра Николаевна. Нью-Йорк. Васильеву. Не профессору.
Герои сборника вот такие очень простые и не простые, они живут словно между двух миров, будто им дано видеть то, что скрыто от глаз большинства, а сны в их жизни занимают чуть ли не главное место, в снах воплощаются и их страхи, и воспоминания, и мечты, и боль, снам же посвящен рассказ «Сны» — экранизациями снов для Сталина (любил он порой смотреть экранизации чужих снов, размышлять, думать об этих снах) занимается знаменитый режиссёр, оставивший ради этого вполне успешную карьеру. В снах пройдёт почти век нашей истории с 30-х годов до 90-х, порой это будут не столько сны, а фантазии о любви или мечты о несбывшемся, а в самом конце будто вестник печальных событий, закольцевавший всю историю от начала и до самого финала.
А вот рассказ «Русское». Ах, какой это рассказ! Ах, как его многие ругают, будто Елена Олеговна намеренно «стёрла» Россию и это плохо. Но это не так. Давайте попробуем разобраться. Роберт, сын эмигрантов из России, точнее из СССР, окончил юридические курсы в Нью-Йорке, работает в банке и однажды его отправляют в командировку в Москву. Для его американской жены Нэнси, это будто путешествие в другой мир, в другое измерение, в космос, в сон настолько далека эта самая Россия в 2016 году, несмотря на интернет, соцсети, ТВ, гаджеты, но она так далека, что даже погода вызывает ужас. И опасения Нэнси оправдываются: когда Роберт садится в самолёт до России, то абсолютно все рейсы в Россию исчезли, и из России, и сама Россия исчезла, невозможно перейти и границу с Россией — отбрасывает вновь на исходную точку, — Нэнси пытается держать связь с матерью Роберта, русской Татианой (ох уж эти русские имена!), но кроме тоски и новых слёз это общение ничего не приносит, потому что она не может связаться с Робертом, узнать жив он или нет, а из России, кроме какого-то странного спутникового канала нет никаких вестей, а потом, спустя время, жизнь Нэнси входит в привычное русло и она знакомится с мужчиной и готова с ним связать свою жизнь. А Роберт как и Россия становится сном, наваждением, где-то там он, за пределами нормального осязаемого мира. И я пока читала этот рассказ, то думала, насколько же мы неведомы и непознанны для остального мира, загадочны и далеки настолько, что нас будто нет. Насколько метафизика России странна и загадочна, далека от многих, что истинные смыслы и истинная культура порой не достигают границ, только пробиваются спутниковые каналы. То ли сон, то ли явь.
— Вместо «Фокса» идет русский канал! Они вытеснили «Фокс»! Идет русский канал сплошным потоком, в реальном времени. Ты слышишь? В реальном! Значит, они существуют! Я знала! Их решили оставить, «Фоксу» дадут другой канал, на государственном уровне решали. Чтобы не терять связь. Последняя нить. А может быть, первая. Ученые работают. Все передачи записывают.
Один из моих любимых рассказов сборник — «Машинист». Он как раз напоминает сон в сне, когда «Твин Пикс» встречается с рассказами Чехова. Художник Ваня, который даже имел членство в МОСХа, сойдя с поезда, в котором он ехал не известно куда и не известно зачем, попадает буквально в некое безвременье и некое место между Москвой и неизвестным местом назначения, он словно попадает в сон, теряет сознание и оказывается в доме Машиниста, который очень пристально следил за ним на вокзале этого странного городка. Ваня хочет покинуть это место, но он потерял ботинки, потом прекрасная женщина Маша накормит и напоит его, затем они вдвоем будут ждать мужа Маши, того самого машиниста Ивана Егоровича, а Иван Егорович пообещает отвести Ваню в самое прекрасное место, которое он обязательно захочет написать. И в финале рассказа, когда мы видим рисунок Ивана Егоровича, точно повторяющего сон Вани, то внезапно появляются вопросы: а кто такой Ваня и Иван Егорович? Чей сон мы видели? Чью жизнь мы наблюдали. Это Ваня — Иван Егорович, когда только сошёл на этой станции? Или Иван Егорович — это Ваня? Отражение ли они друг друга или сны друг друга. И где мы видели то место, сгубившее Ивана Егоровича? Или Ваню?
При лунном свете обрывистый заснеженный берег сливался с небом в бегущих облаках, и казалось, что церковь парит в небе без опоры, сама по себе.
Или время. Как оно изменяется в пространстве. Подвижно ли оно. Можно ли переставить время назад и прожить ситуации иначе, исправить ошибки, уберечь от горечи обид случайных людей, как в рассказе «Свойство времени» Митя пытался исправить то, что наделал, взяв на себя чужую роль. Вот тоже вопрос и потрясающая метафора.
А кино? Это реальность, запечатлённая на плёнку или тоже чьи-то сны? А роковые женщины, появляющиеся словно сама загадочная Хозяйка Медной Горы нагрянула к Даниле Мастеру, они существуют или они порождение снов и мечтаний? Вечные как сама Земля. Попробуйте разгадать загадку таинственной Нины, легко сведшей с ума американского мальчишку-студента, изучавшего историю кинематографа в Музее Кино. Правильно ли обнародовать личную жизнь ушедших в мир иной публичных людей. Нравственно ли это? И зачем это делать? В рассказе «Нина» не будет однозначного ответа, но попробуйте сами ответить на эти вопросы.
Еще один мой любимый рассказ, он совсем коротенький, буквально на страничку — «Три дня». Там мужчина внезапно понял, что осталось ему жить три дня и решил прожить эти дни так, чтобы не было мучительно больно и стыдно за бесцельно прожитые годы, и в эти три дня делал то, чего никогда не делал в быту, даже старушку перевел через дорогу, удивил жену и не только. А потом так же внезапно понял, на исходе третьего дня, что жить ему еще долго предстоит. Ну и зачем всё это было? Одно расстройство, лучше бы оставалось жить и правда всего несколько дней, не так обидно было бы за эти три дня. Изумительная вещь. Ироничная, тонкая и глубокая. Живите всегда так, словно вам осталось три дня!
В русской литературе ещё не бывает книг без детей, без их судеб, без их страданий, без их жажды жизни и любви, вот в рассказе «Дети» вам встретятся дети разных судеб от дочери инженера Рябушкина, чью жизнь отец продлил навечно, но утратил образ дочери навсегда, превратив её в механическое создание, для которого жизнь вечная не метафора, а вполне себе реальность. До детей города N, исчезающих из города и из этого мира от любого грубого слова. В каждой истории в этом рассказе своя метафора. Например, история космонавта, вернувшегося из космоса спустя 52 года и его дочери. Она была старшего отца в момент, когда он вернулся на Землю, похоронила его давно, а он поселился в том же городе что и дочь, ходил, помогал ей, потом ухаживал за постаревшей дочерью. Или история дочери, не простившей отца, ушедшего из семьи к другой женщине. Или история актера, уставшего от общения с сыном, которого впервые увидел спустя тринадцать лет после рождения — так устал играть отца, что предпочёл и дальше не общаться с сыном. Такие разные дети. Такие разные судьбы. Такая разная боль. Какая сильная метафора — исчезновения детей в городе N из-за грубых слов и грубого обращения: тут словно дети исчезают, улетают, испаряются, а на их место внутри каждого ребёнка приходит уставший и забитый взрослый.
Метафоры. Метафоры. Их в рассказах Елены Олеговны очень много, и они все оригинальны, все пронзительны. Например, один из моих любимых образов в блоке «Рассказы о любви» — слепой мальчик Лёша, который ассоциировал людей как музыку. Он их не видел, но слышал. Слышал музыку каждого человека и так мог ориентироваться в пространстве. Или как отец пытался воплотить мечту сына, влюбленного в доктора из соседнего дома — а мечта приобрела реальные очертания и реальную обыденность уже на глазах отца, желавшего подарить женщине свою квартиру, ведь сын был в неё влюблен, мечтал о ней, но мечта оказалась бесчувственной тёткой. Или в рассказе «Небольшая жизнь» мечты о прекрасной Але и реальность с грубоватой соседкой в какой-то момент меняются местами. Зачем искать где-то неведомое, если вот оно рядом, то, что может стать счастьем. Или как женщина в больнице из рассказа «Март» не желала умирать, пока не закончится сериал:
Мать говорила Кольке про нее, что она умирает и знает, что умирает, но не хочет, пока сериал не кончится. И врачи удивляются, что она все еще живет. Вернее, удивляются, что из-за сериала, что такая ересь может поддерживать в человеке жизнь.
Вереница героев этого сборника как забрала моё сердце в самом начале так и не отпускает до сих пор, своими судьбами, снами, мечтами, своей действительностью, порой грустной и печальной, но в каждом из них столько света и веры в лучшее, наивности, доходящей до абсурда, но именно этим и цепляющая сердце читателя, блаженностью русских классических литературных героев, вызывающих у тебя не столько сострадание, сколько веру в силу их духа и что мир всё равно прекрасен.
Что-то детское было в этом мире, радостное. Отсюда не хотелось уходить, по крайней мере, до поры до времени. Отчасти это был морок. Свет там светил, конечно, электрический, но сейчас, издали, он вспоминается крохотным язычком пламени, только стеклом укрытым от ветра, стеклянным колпаком; и мы все слетелись на этот свет, бабочки-однодневки. Стекло уже было с трещиной, вот-вот развалится, а другого такого стекла нет нигде, не производят; другое сюда не подойдет, пробовали, знаем. Свет – как в картинках Норштейна (в картинках Франчески). Такая радость – их смотреть, смотреть едва дыша, чтобы дыханием не сбить свет.
Елена Долгопят. «Нина»
13 понравилось
