Цитаты из книги Зелена миля

Я сидел на крыльце, наклонившись вперёд, и плакал. И оплакивал я не только Джона, но и всех нас.

В моей жизни случалось такое, о чем теперь не хочется и вспоминать, но именно сейчас я впервые чувствую, что могу загреметь в ад.

Человеку трудно рассуждать логично, если он сидит в изоляторе, спеленутый смирительной рубашкой, словно муха, аккуратно упакованная в паутину.

Он больше не улыбался. Но лицо оставалось весёлым. Такие весёлые лица свойственны тем, кто любит причинять другим боль

Уходит. Так говорят о тех, кто ещё не умирает, но уже и не живёт.

Удачно брошенная реплика может разрядить накалившуюся обстановку.

Будешь держать себя в руках – жизнь у тебя будет лёгкая. Начнешь выкобениваться – умрёшь все равно, но до этого мы тебя обломаем.

Он знал, что он урод. В свои четыре года ребёнок уже знал это.

Я видел не лицо, а звериную морду. И на морде этой нельзя было прочитать ничего разумного, лишь хитрость... безжалостность... и радость.

В неприятностях он разбирался. Доставить их кому-либо другому – одно удовольствие. Навлечь на себя – это ни к чему.

Помните, я рассказывал, как после погони за мышью, еще до прихода Делакруа, Перси слишком близко подошел к камере Президента? Так опасно делать, именно поэтому Зеленая Миля такая широкая: когда идешь точно посередине, ни с одной из сторон до тебя нельзя дотянуться.

Я тоже не заметил у мыши рта, но видел темные крошечные бусинки глаз, и они мне совсем не казались безумными или бешеными. Они были умными и любопытными. Когда я отправлял на смерть людей, – людей, имевших предположительно бессмертную душу, – они выглядели более тупыми, чем эта мышь.

Пол в широком коридоре по центру блока "Г" был застелен линолеумом цвета зеленых лимонов, и то, что в других тюрьмах называли Последней Милей, в Холодной Горе именовали Зеленой Милей.

Есть еще черный шелковый мешок, его надевают им на головы после бессвязных и нечленораздельных последних слов. Считается, что этот мешок для них, но я всегда думал, что на самом деле он для нас, чтобы мы не видели ужасного прилива страха в их глазах, когда они понимают, что сейчас умрут с согнутыми коленями.

В 1932 году Джон Коффи вакцинировал меня жизнью. Привил иммунитет ко всем бедам, с которыми может столкнуться человек. 

Не оправдываясь, я все же скажу, что в недавней истории разобраться с датами бывает сложнее, чем с Крестовыми походами средневековья.

Джон спас и меня, и потом, много лет спустя, стоя под проливным алабамским дождем, пытаясь разглядеть в тенях под мостом человека, которого там не могло быть, окруженный изувеченными телами и вещами, вывалившимися из раскрывшихся чемоданов, я открыл для себя чудовищную истину: иногда нет абсолютно никакой разницы между спасением души и осуждением ее на вечные муки.

Когда проводишь столько времени, охраняя нарушителей закона, трудно самому остаться незапятнанным.

Как и в любой грязной работе, самое трудное — начать.