Цитаты из книги Тошнота

Для того, чтобы самое банальное происшествие превратилось в приключение, достаточно его РАССКАЗАТЬ. Это-то и морочит людей; каждый человек – всегда рассказчик историй, он живет в окружении историй, своих и чужих, и все, что с ним происходит, видит сквозь их призму. Вот он и старается подогнать свою жизнь под рассказ о ней.

Вот этого как раз и надо остерегаться – изображать странным то, в чем ни малейшей странности нет.

Знаю, что ничего делать не хочу: что-нибудь делать – значит создавать существование, а его и без того слишком много.

Мое существование начало меня всерьез смущать. Уж не видимость ли я, и только?

«А я вовсе не затевал диспута, – ответил маркиз. – Я просто запугал его адом».

В этот зыбкий час что-то предвещало вечер. У воскресенья уже появилось прошлое.

Пожалуй, ничем на свете я не дорожу так, как предчувствием приключения.

Мы являли собой уйму существований, которые сами себе мешали, сами себя стесняли; как у одних, так и у других не было никаких оснований находиться здесь, каждый существующий, смущаясь, с безотчетным беспокойством ощущал себя лишним по отношению» другим. ЛИШНИЙ – вот единственная связь, какую я мог установить между этими деревьями, решеткой, камнями.

Я не имел права на существование. Я появился на свет случайно, я существовал как камень, как растение, как микроб. Моя жизнь развивалась стихийно, в самых разных направлениях. Иногда она посылала мне невнятные сигналы, в других случаях я слышал только смутный, ничего не значащий шум

Чтобы вынести свой удел – удел человеческий, вам, как и всем остальным, нужен большой запас мужества. Любая из грядущих минут, мсье, может стать минутой вашей смерти, и, зная это, вы способны улыбаться.

Он никогда не говорил себе: «Я счастлив» – и удовольствиям предавался, конечно, соблюдая умеренность, объясняя: «Я расслабляюсь». Таким образом удовольствие, возведенное в ранг права, теряло свою вызывающую суетность.

Я чувствовал, что успех затеи зависит от меня: мгновение обладало скрытым смыслом, который надо было вылущить из него и довести до совершенства; нужно было сделать определенные движения, произнести определенные слова – меня сокрушало бремя ответственности, я глядел во все глаза, я ничего не видел, я барахтался среди обрядов, которые Анни придумывала тут же на ходу, и, словно паутинку, разрывал их своими грубыми руками. В эти минуты она меня ненавидела.

У меня нет привычки рассказывать самому себе о том, что со мной происходит, поэтому я не могу воспроизвести события в их последовательности, не умею выделить главное.

Ни один существующий никогда не сможет оправдать существование другого.

"Это, наверное, привычка совершила их за меня. Привычки-то не умерли, они продолжают суетиться, потихоньку, незаметно они делают свое дело - моют меня, вытирают, одевают, словно няньки."

Она поет. И вот уже двое спасены - еврей и негритянка. Спасены. Быть может, сами они считали себя безнадежно погибшими, погрязшими в существовании... Они немного напоминают мне умерших, немного - персонажей романа, они отмыты от греха существования... Негритянка поет. Стало быть, можно оправдать свое существование? Оправдать хотя бы чуть-чуть?

Спорить с гуманизмом впрямую - значит играть ему на руку; он живет за счет своих противников... Он переварил уже антиинтеллектуализм, манихейство, мистицизм, пессимизм, анархизм, эготизм: все они превратились в различные этапы развития мысли, в ее незавершенные формы, все оправдание которых только в нем, в гуманизме.