Отзывы о книге Lincoln in the Bardo

Как-то раз на канале «Культура», поздним-поздним вечером показывали джазовый концерт каких-то джазовых джентльменов. Они все, разумеется, были благородного окраса «перец с солью», то есть одновременно черны и седы. Играли что-то относительно доступное - более-менее понятный рисунок, гармония, приятная тональность. Но потом у Гарри, который играл на классической четырехструнной бас-гитаре, порвалась струна соль (которая снизу и самая тонкая). И Гарри, ничтоже сумняшеся, начал эту самую ненадежную и тонкую струну соль менять… не переставая играть. Беспорядочные хлопки, слайды, вибрато, нежное теребление - все это напоминало какой-то древний гаитянский ритуал Сантериа, как визуально, так и акустически. Причем параллельно Гарри болтал с ударником Лайонелом, который тепло и по-дружески ржал над оказией друга, не переставая выстукивать какие-то абсолютно невообразимые синкопы. Так они и играли пару минут, пока Гарри не намотал новую струну, и ребята не вернулись к более доступным джазовым стандартам. Вот именно этот странно запавший в память момент у меня наиболее всего и ассоциируется с «Линкольном в бардо» Джорджа Сондерса, только вот американский прозаик сразу начинает с недобором струн. Поймать ритм произведения практически невозможно, а если вы не читали аннотацию, то можете догадаться что происходит только ближе к середине произведения. Хорошо это ли плохо – вопрос, но точно не для парней с завода или как говаривал Лиэм Галлахер, почесывая свою ногу, «not for me mate».

Вообще, если посмотреть на Букеровских лауреатов последних лет, то налицо отход от традиционных романов (Джейкобсон и Барнс) и традиционных романов, густо и вкусно замешанных на истории (Мэнтел и Каттон), в сторону экспериментов, постмодернизма и этого вашего авангарда –Джеймса (а могла быть Янагихара, кстати, она в финале проиграла и поэтому такие книги пишет), Битти и вот Сондерса. Тут есть два варианта событий. Либо товарищи, отвечающие за выбор, хотят сделать Букер по-настоящему «фестивальным», а-ля как малавийский и черногорский арт-хаус вперемешку с новым фон Триером в Каннах. Ну либо просто вот так вот сердце ложится – с 2005 по 2008 год премию, например, получали по очереди ирландцы и индийцы, у которых флаги одного цвета. Ну всякое бывает. Ответа какого-то конкретного нет, но есть один простой факт – «Линкольн в бардо» Джорджа Сондерса пою голосом Агутина не похожий на меня, не похожий на тебя.

Честно говоря, мне кажется это очень плохой знак, когда каждые пару страниц ты смотришь, сколько тебе осталось (я начал с 24 страницы). Сконцентрироваться на происходящем абсолютно невозможно. У меня вроде бы все в порядке с литературным вестибулярным аппаратом, но от Сондерса реально укачивает с первой страницы. Я, безусловно, не могу не согласиться с тем, что дядька – тот еще мастерюга, нашел очень оригинальный и эффектный формат, но, черт возьми, мы тут вообще-то просто почитать хотим. Не знаю. Я очень вот переживал, что буду читать Лю Цысиня и ни черта не пойму в его сингулярностях и физических проблемах – ан нет, понял, так еще и в восторге остался. А тут вроде бы, простите, бытовые сцены (со спецификой), но что толком происходит –непонятно. Как-то людно там в этом бардо, как в троллейбусе летом. И ведут себя похоже. пою голосом Варум где рождение справляют, и навеки провожают всем двором.

Зато Пинчону вот понравилось. Да и вообще, если вы ищите в современной литературе что-то, что заполнит ваши самые притязательные лакуны - то это вот оно. Сондерса замечательно читать с целью приоткрыть для себя завесу "фестивальной" литературы, давайте это так называть (опять же по аналогии с тем же фон Триером, которого вы точно не будете смотреть на свиданиях, хотя, секундочку, меня кто-то звал недавно) - сложно, непонятно, рвано. Любителей такого у нас, к слову, тоже много, благо, без сарказма, мы нация читающая и интересующаяся. Но для более традиционных читателей Сондерс наверняка останется сложным и малопонятным опытом - трудно сказать, что полезным и нужным. Можно отнести к категории «Пинчоночная недостаточность», не в обиду великому и ужасному мастеру постмодернизма.

И в конце традиционная издательская минутка. Здорово, вот правда, очень здорово, что у нас так быстро начали переводить большие, важные западные книги. Тенденция пугающая и приятная одновременно. Здесь вопросов нет. Но я все-таки хочу кое-что заметить. Уважаемое издательство Эксмо и уважаемый переводчик Крылов (кто это, кстати?) – вот у вас на книге стоит маркировка 18+. Прекрасная возможность не ограничивать себя с точки зрения обсценной лексики. Вот, например, цитата из книги господина Джорджа Сондерса - «Ябсти елдак бздеть дрючить мандить жопа» (47 страница). Заметьте, очень кстати в духе Марлона Джеймса, не находите? Эта фраза (совершенно неважно кто кому и зачем) на мой вкус вполне себе 18+, да? Так вот. Почему вы остальное закрываете звездочками? Вы считаете, что классический х*й чем-то хуже «елдака»? Почему я должен во время чтения мучительно размышлять, что там - требовательно-вопросительное нах (уя) или беспечно-радостное нах (уй). Я может сейчас что-то странное скажу, но мне это реально испортило настроение. На пустом месте. Какой-то 14,5+. Ну да, зануда, но что СЛОЖНО ЧТО ЛИ? Бля*ь. А, вообще, молодцы, конечно.

Ваш Co**eeT

«Линкольн в бардо» — хорошая проверка читательских навыков, однако это не означает автоматически, что роман нужно любить в обязательном порядке. Не слишком большой объем обманчив, так как читать придется совсем не так, как нас учили в школе, а это с непривычки дело небыстрое. Даю подсказку: аудиокнига совершенно бесполезна и способна взбесить до белого каления. Удобнее и проще всего читать, прыгая по тексту, как блоха. Сначала определите, кто говорит или пишет тот или иной фрагмент (очень часто это обозначение спрятано в конце, а не начале кусочка текста, отсюда и прыжки), потом смело его изучайте. Запоминать все полторы сотни персонажей необязательно, ключевых вы и так не пропустите. Второстепенных героев, коих большинство, воспринимайте как человечков на картине Босха: всматривайтесь, только если они необычайно заинтересовали. В целом же можно их слушать, как бесконечный потусторонний гул голосов с отдельными вкраплениями полувнятных историй. Наша жизнь фрагментарна, текст Сондерса фрагментарен, мир вообще фрагментарен и несовершенен, тут ничего не поделаешь.

Как лучше в данном случае интерпретировать не совсем понятный нам «бардо»? Лимб? Не совсем то. Затык? Грубовато. Скорее, это подвешенное состояние, когда ты не можешь никуда двигаться, но при этом сам себя туда загнал. На самом деле в бардо находятся сразу два Линкольна, но это уже должен понять сам читатель. Линкольн, которого мы помним по урокам английского в школе и американским фильмам, — в символическом подвешенном состоянии, которое усугубляется горем по сыну и чувством вины не только за его смерть, но и за страдания многих других людей. Ведь это еще не Линкольн-победитель, а сомнительный лидер, отправляющий своих последователей на бойню. Второй Линкольн — его сын, малыш, который находится в бардо настоящем (если можно так выразиться). Его держат не только собственные сомнения, но и чужие эмоции, и это тоже очень важно. Иногда мы загоняем в бардо своих близких, желая совсем иного.

Остальные персонажи иллюстрируют идею подвешенности и пагубности такого состояния. Большинство из них не принимают реального (или, если хотите, ирреального) положения вещей, врут сами себе и не могут смириться не то что с собственной гибелью, но даже с более мелкими вещами. В итоге чем больше сомнений, тем более мутное чудовище замещает их личность.

Чтобы двигаться дальше и не лежать бесконечно в затхлом застойном болоте, нужно принять себя со всеми косяками, слабостями и провалами. Принять не значит обязательно простить, достаточно не лгать самому себе и не оправдывать любые неудачи внешними обстоятельствами. Мы в ответе за самого себя, и если отказываться от своего я, притворяясь кем-то другим, то так и останешься болтаться в непонятном, извращенном ложью состоянии, как сами знаете что в проруби.

Эту книгу стоит прочитать всем, кто не боится бросить вызов собственным читательским способностям и низвергнуть с пьедестала заученные каноны анализа текста. А любить при этом роман, как я уже сказала, совершенно необязательно.

Эта книга звучит, как шепотки на ухо, перебивающие друг друга, настаивающие. Эта книга выглядит, как стена, на которую коллажем наклеили вырезки из газет. Эта книга ощущается так, будто сидишь посреди шумной, душной комнаты, нервно расправляешь складки платья на стуле, а вокруг все отчаянно сплетничают, и одна сплетня отрицает другую.

А ещё эта книга о большом горе, о скорби, с которой нужно как-то справляться. Сондерс взял реальную смерть маленького сына Линкольна от тифа, и вписал ее с призрачное пространство кладбища. «Линкольн в бардо» длится лишь сутки, но эти сутки растягиваются чуть ли не до бесконечности, позволяя заглянуть во все уголки скорби и принятия.

Я не зря сказала про шепотки, сплетни и вырезки из газет — по большому счету, из них книга и состоит. Из цитат свидетелей, рассказывающих о пышном празднике, в то время, как в комнате наверху мучительно умирал маленький мальчик. Цитат самых разных, очень разного настроения. Из заголовков газет, которые не смогли сойтись даже на внешности мальчика. И, наконец, из разговоров призраков кладбища, которые, не осознав свою собственную смерть, остались в промежуточном состоянии, в буддистском Бардо.

Призраки пытаются помочь мальчику сразу перейти на следующий этап, но ребенок цепляется за реальность, отказывается, хочет увидеть отца ещё раз. Он ждет, ждут и призраки, заодно рассказывая и пересказывая свои истории, даже если они полны скабрезностей и ярких откровений (некоторые образы точно непросто будет выкинуть из головы).

Мне понравилось, как необычно сплетенные вместе обрывки текста в итоге работают как один большой текст о смерти и скорби. В этот обрывочный ритм сначала точно нужно как следует втянуться, понять, где и кто звучит, но стоит только разобраться, и текст сам несет за собой в это грустную, но светлую меланхолию. И я, пожалуй, не жалею, что эта книга сначала лет пять отлежалась на моих полках, так как с ней нужно поймать определенное, мало на что похожее настроение.

Понравилось мне и то, что Сондерс показывает, но не морализаторствует. Голоса в его книге звучат из разных эпох и с социальных слоев, но они одинаково равны в этой части безвременья. Но важна и эпоха мальчика: пока Линкольн не может отпустить своего сына, тысячи сыновей погибают в Гражданской войне, и в какой-то момент эта «безликая статистика» таки колет осознанием цены.

Могу ли я советовать эту книгу, подавая ее под соусом Букеровской премии? Едва ли. Потому что даже если мне понравилось, советовать эту книгу слишком сложно. Вероятно, ее интересно будет обсуждать книжным клубом, разбирать на косточки экспериментальность и постмодерн, иногда задремывая от созерцательности, дополняя этот сон собственным.

Vidit suum dulcem natum

Moriendo desolatum,

Dum emisit spiritum.

«Линкольн в бардо» Джорджа Сондерса, пожалуй, одна из наиболее сложных книг, которые я читала. И речь идет не о сложности восприятия текста – произведение читается довольно легко. Я говорю, скорее, о сложности осмысления глубины этого романа и о трудности отрефлексировать вызванные им эмоции и переживания.

Джордж Сондерс делает нас невольными свидетелями скорби, поглотившей президента Линкольна в связи со смертью его сына; одиночества, отчаяния и ужаса, охвативших маленького Уилли Линкольна, который не понимает того, что с ним происходит, который, как в ловушке, мечется уже за гранью жизни, пытаясь вернуться к родителям; множества печальных, жутких, часто эмоционально неприятных историй призраков - умерших людей, которые подобно Уилли, застряли между мирами живых и мертвых....

Если честно, я не очень понимаю, зачем героями подобных книг делать реально существующих или существовавших людей. На мой взгляд, то, как автор пишет о мертвом мальчике – это на грани кощунства. И, тем не менее, я не могу не признать, что пишет он почти гениально. Сондерс не просто описывает чувства, мысли, состояния героев. Перед нами просто вывернутые наизнанку души. Нам, часто привыкшим скрывать свои чувства, и в большинстве своем избегающим обсуждать вопросы телесности, такая степень откровенности, как минимум, некомфортна. И, тем не менее, многие переживания узнаваемы и понятны – вина за недостаточную бдительность и беззаботность, которые повлекли за собой непоправимые последствия, отчаяние из-за невозможности это исправить, оглушающая пустота потери.... Перечислять можно долго.

Чтение этого романа заставило меня то покрываться мурашками от красоты и глубины написанного, то испытывать сильные отрицательные эмоции от неприглядных сторон человеческой природы, то застывать от сочувствия и сочувствования, то надолго уходить в свои мысли, снова и снова переосмысливая прочитанное.

Уверена, что в этом романе есть много того, что осталось непонятым и незамеченным. Но и того, что он мне дал, вполне достаточно, чтобы надолго его запомнить.

Это очень сложно – признать, что все закончилось. Принять сам факт конца, итога, финала, поставить точку. Потому что не хочешь ничего заканчивать, не хочешь завершать, отказываться от надежды, принять пустоту. Это страшно, трудно, придется подвести итоги, сделать выводы, признать свои ошибки. А кто жаждет признать собственную неправоту? Принять завершение сложно, особенно когда речь идет о чем-то большем, чем просто отношения. Когда заканчивается сама жизнь. Американский писатель Джордж Сондерс написал роман, в котором человеческие души не смогли принять собственной смерти и остались жить в некоем пограничном состоянии, где-то между миром мертвых и живых. Это место называется «бардо». «Мы были такими, какими были! Как мы могли быть другими? Или, будучи такими, как могли поступать иначе? Мы были такими в то время, и пришли в это место не из-за живущего в нас зла, но по причине состояния нашего знания и нашего опыта до того момента». Обитатели бардо не знают, что они умерли. Они рассказывают о своей жизни, о планах, о любви и надеждах, а потом о том, как они оказались в «хворь-ларе». Это такая штука в которой привозят сюда… Здесь – это место где они остаются надолго. Чисто технически это кладбище, на самом деле, целый мир со своими завсегдатаями, жителями, гостями и новенькими. Кто-то со временем исчезает, кто-то задерживается надолго. Кого-то уговаривают уйти, соблазняют и угрожают. Но никто и никогда из мира тех (живых) не видит их и не слышит. Какое-то время они еще приходят в гости, а потом исчезают. Но однажды… Никто никогда ничего подобного из живых не делал. Все обитатели бардо встрепенулись. Может быть, есть какой-то секрет? Джордж Сондерс вынашивал идею этого романа 20 лет. Ему было страшно приступить к такому необычному, сложному и глубокому замыслу. Буддист Сондерс однажды услышал историю о том, как президент Линкольн в 1862 году похоронил любимого сына. Писатель обратился к теории буддистов об антарабхаве, или как еще это называют «бардо». Некое промежуточное состояние, период времени между смертью и перерождением. Что происходит в этой точке? Как может чувствовать себя "человек" там? Сколько времени это занимает? Кто решает его судьбу? От чего зависит перерождение? О чем "думает" душа там? Что там? Вот о чем знаменитый роман Джорджа Сондерса. «Президент отвернулся от гроба, казалось, ему удалось сделать это только усилием воли, и я подумал о том, как должно быть тяжело человеку оставить собственное дитя тут, во мраке и одиночестве, — он бы никогда этого не сделал, пока нес ответственность за живого ребенка». Это одно из самых необычных произведений, что я читала. В голову приходят какие-то великие экспериментаторы, вроде Джойса и Гертруды Стайн, с которыми современникам и тягаться-то не стоит. Но Сондерс, определенно, создал нечто новое. Переплетение реальных источников и вымышленных, воспоминания о реальном событии в переплетении с творческим замыслом, горечь утраты и загадочное бардо… Сондрес иллюзионист, фокусник, режиссер, он показывает нам сотни лиц и прожектором высвечивает главные. Он дает полет фантазии читателю и ничем не удерживает свою… Появляется некая надежда на то, что это самое бардо существует, что может быть, эта связь остается еще какое-то время после… Удивительное, сложное и непонятное произведение. Калейдоскоп, головоломка, россыпь звезд на небе. И заглавными буквами заглавная история Линкольна. И целая топь чувств. Ох. Как много всего поднимается, но даже намека на спойлер в моих словах нет, потому что произведение столь многолико, столь насыщенно героями, диалогами и прочим, что пересказа тут не может быть в принципе. И мне очень сложно сформулировать свое отношение к книге в целом, гораздо проще высказаться о каких-то конкретных идеях, которые нашли отклик. О том же нежелании завершения, о самообмане, о губительной надежде, о разложении души. Я не знаю, стоит ли читать такую книгу. И тем более не могу предугадать сможете ли вы ее читать. Для этого нужен некий навык, ее ритм и рваность повествования очень неудобны, дискомфортны, они мешают и порой отвлекают. Но суть остается. И частичку бардо вы возьмете себе обязательно. Завершение пути, какого бы то ни было, неизбежно. Всегда есть финал. И в этот момент можно прямо посмотреть в лицо фактам и решить раз и навсегда «закончилось». А можно ждать и надеяться на что-то. И самое страшное то, что это ожидание способно затянуться на целую вечность. Буквально.

Литературные премии умеют удивлять. Их жюри часто обвиняют в предвзятости и политических мотивах. Однако Букер – одна из моих любимых премий, ее часто получают выдающиеся англоязычные писатели. Среди лауреатов последних лет Этвуд, Исигуро, Барнс и Мантэл. В 2017 году Букера получил Джордж Сондерс за свой экспериментальный роман «Линкольн в бардо» - неоднозначный и во многом уникальный.

20 февраля 1862 года в Белом доме устраивает званый вечер президентская чета Линкольн. В это время в своей спальне умирает от болезни их 11-летний сын Уильям. Президент безутешен. Он несколько раз приходит в склеп и касается тела сына. А Уильям пока еще не ушел, мальчик пребывает в бардо (процесс отделения души от тела) вместе с другими неупокоившимися душами.

Джордж Сондерс впервые решился на крупную литературную форму. Задумка зрела много лет, но писатель все никак не мог отойти от привычных рассказов. И вот момент настал. Критики сразу высоко оценили работу Сондерса. Однако недаром «Линкольн в бардо» называется экспериментальным романом. Это совсем не линейное или параллельное повествование. Здесь даже нет обычного плотного текста. По форме роман частично напоминает пьесу. Только введения не ждите, никаких пояснений в начале о множестве действующих персонажах. Читателю приходится самому постепенно распутывать клубок чужих путаных мыслей, выстраивая в голове истории бесконечных побочных героев. Линкольн и его сын далеко не на первом плане. Драма, разыгравшаяся в жизни президента, магнит, собравший на себя кучу мелких деталек чужих жизней. Регулярно вставками служат выдержки из письменных свидетельств реальных (нет) очевидцев.

В «Линкольн в бардо» нужно заходить, как в холодное море – с разбегу. Нацелиться на непрерывное чтение, которое не займет слишком много времени. Только в этом случае красота замысла автора раскроется во всей своей полноте. Можно верить в метафизические состояния, можно не верить – у приверженцев разных взглядов скорее всего сложится разное впечатление от книги, они расставят совершенно разные акценты. Для меня главной идеей стала внезапность конца жизненного пути. Все та же налипшая на зубах истина: живи сейчас, не откладывай планы на завтра, которого может просто не случиться. Однако Сондерс искусно завернул сегодняшнюю банальность в дерзкую манящую обертку. Мне кажется, у него отлично получилось.

Когда я только начала читать «Линкольн в бардо», какое-то время не могла определиться со своим отношением к тексту. Что это? Отсутствие настоящего писательского таланта, позволяющего аккуратно погружать читателя в задуманный сюжет и идеи? Или это тот случай, когда необычная форма идеально дополняет и выражает авторскую мысль? Теперь я склоняюсь ко второму варианту, хотя и не исключаю первый тоже. Время покажет, способен ли Сондерс на связный текст. На этот же раз у него отлично получилось создать нечто в равной степени необычное и многослойное.

Пожалуйста, поймите меня правильно. Мы были матерями, отцами. Мужьями много лет, важными людьми, которые пришли сюда в тот первый день в сопровождении таких громадных и печальных толп, что, пытаясь протиснуться вперед, чтобы услышать выступающих, люди так повредили ограду, что она уже не подлежала восстановлению. Мы были молодыми женами, попавшими сюда после родов, лишенными нашей стыдливости невыносимой болью этого обстоятельства, оставившими мужей, столь в нас влюбленных, столь измученных ужасом этих последних мгновений (они представляли, что мы провалились в ужасную черную дыру разлученные болью с самими собой), что уже больше были не в силах никого полюбить. Они были неловкими мужчинами, тихо довольствовались жизнью, и в нашей первой юности научились понимать нашу непримечательность и весело (словно смущенно приняв на себя тяжелое бремя) изменили наши жизненные приоритеты: если нам не суждено стать великими, то мы будем полезными; будем богатыми, и добрыми, и потому способными творить добро — улыбаясь, засунув руки в карманы, наблюдая за миром, который мы немного улучшили, проходя мимо (этот никчемный поначалу дар нашел себе применение; это знание втайне было оплачено). Были обходительными, любящими пошутить слугами, которых любили наши хозяева за одобрительные слова, что мы выдавливали, когда они отправлялись в путь в дни, наполненные смыслом. Были бабушками, терпимыми и откровенными, знавшими некоторые темные тайны и по своему характеру не склонными к осуждению, даровали безмолвное прощение и, таким образом, впускали солнце. Я вот что хочу сказать: с нами считались. Нас любили. Мы были не одинокими, не потерянными, не капризными, но мудрыми, каждый или каждая на свой манер. Наш уход принес боль. Те, кто любил нас, сидели на кроватях, опустив голову на руки, уронив лицо на столешницу, издавая животные звуки. Нас любили, говорю я, и люди, вспоминая нас, даже много лет спустя, улыбались, на миг светлея от воспоминания.

Для меня книга получилась невероятно личной: этот абзац я прочитала, когда ехала на кладбище в пятую годовщину смерти моей любимой бабушки. В горле появился комок, на глазах слезы. И всё: я эту книгу полюбила, приняла в свое сердце и заранее смирилась со всеми постмодернизмами, которыми пугали в рецензия другие читатели. Забегая вперёд, скажу, что Джон Сондерс – очень талантливый постмодернист, чьё творчество доказывает, что данное направление, не умерло, а наоборот развивается.

Неожиданно для постмодернистского романа, но эта книга сюжетная, она практически вся завязана на сюжете. У американского президента Авраама Линкольна умирает сын Уилли. Линкольн и его жена – любящие родители, и на Белый дом опускается самый настоящий, непритворный траур. После похорон Линкольн так и не может смириться с произошедшим и вновь и вновь возвращается на кладбище, чтобы обнять тело, которое ещё недавно было Уилли.

Тем временем умерший Уилли на кладбище обнаруживает себя в компании неупокоенных душ. Чем моложе и невинней был покойник, тем меньше времени он проводит в этом своеобразном чистилище. Детям, как правило, хватает нескольких минут. Души, обогащенные и обремененные жизненным опытом, могут задержаться надолго, как случилось с Хансом Воллманом, Роджером Бевинсом, преподобным Эверли Томасом и другими обитателями кладбища Оак-Хилл. И в принципе неважно, вел ты жизнь порочную или добродетельную, просто у взрослых людей больше эмоций и воспоминаний, которые не дают им совершить окончательный переход. Но Уилли Линкольн нарушает заверенный порядок вещей и решает задержаться в этом месте между мирами. Виной тому любовь к отцу.

И всё это происходит в разгар Гражданской войны. У президента умер сын, а каждый день на полях сражений, в окопах, лазаретах что-то сыновья умирают сотнями, тысячами. И у могилы Уилли Линкольн это осознает, в первый раз по-настоящему осознает, потому что осознать это по-настоящему может только тот, кто пережил подобное. И как отец Линкольн готов прекратить войну в тот же час, но как президент он понимает, что такое решение будет означать, что до этого все мальчики гибли напрасно, потому что только достижение поставленной цели сможет оправдать их гибель. Но путь к этой цели будет усеян новыми мёртвыми мальчиками. И это, наверное, самая сильная драма этой книги.

Вторая драма – та, о которой я говорила в самом начале, то есть смерть как разлука. Сондерс изумительно показывает тоску. Так как основные персонажи его книги мертвы, то это тоска по жизни и по живым. Тоска по тысячам мелочей, которыми мы можем наслаждаться и которых не замечаем.

Например, стайка детей, бредущих под задувающими сбоку декабрьскими порывами ветра; приветливые вспышки спички под уличным фонарным столбом, покосившимся от удара; посещаемые птицами замершие часы в их высокой башне; холодная вода из жестяного кувшина; прикосновение полотенца к коже, мокрой после июньского дождя.

Жемчужины, коврики, пуговицы, тряпичная кисточка, пивной бульон.

Чьи-то добрые пожелания вам; кто-то, вспомнивший, что надо написать; кто-то, заметивший, что вы не совсем в своей тарелке.

Жаркое с кровью, смертно-красное на блюде; перемахивание тайком через изгородь, когда ты спешишь, опаздываешь в пахнущую мелом и дымком школу.

Гуси наверху, клевер внизу, звук собственного дыхания, когда запыхался.

Влага в глазу, делающая мутным поле звезд; потертость на плече, оставленная санками; имя любимой, начертанное на замерзшем стекле пальцем в перчатке.

Завязывание шнурка на ботинке; завязывание узла на пакете; губы на твоих губах; рука на твоей руке; конец дня; начало дня; ощущение, что всегда впереди будет новый день.

До свидания, теперь я должен проститься со всем этим.

Голос гагары в темноте; судорога икры весной; массаж шеи в комнате; глоток молока в конце дня.

Вот кривоногая собака, гордо работая задними лапами, закидывает травой свою скромную кучку дерьма; туча в долине рассыпается за скрашенный бренди час; опущенные жалюзи, покрытые пылью под твоим скользящим пальцем, и уже почти полдень, и ты должен решать; ты видел то, что видел, и это ранило тебя, и, кажется, у тебя остался единственный выбор.

Фарфоровая чаша с кровью вибрирует на дощатом полу; полный недоумения последний вздох ничуть не колышет оранжевую кожуру на слое той мелкой летней пыли; роковой нож, вонзенный в приступе преходящей паники в знакомую ветхую балясину, потом оброненный (брошенный) матушкой (дорогая матушка) (боль сердечная) в медленно текущий шоколадно-коричневый Потомак.

Ничто из этого не было реальностью; ничто не было реальностью.

Все было реальным; непостижимо реальным, бесконечно дорогим.

Тоска по совершенным ошибкам, покинутым любимым, непрожитым жизням. Живые приходят на кладбище, тоскуют, страдают, плачут, но потом они уходят жить свою жизнь дальше, и как бы ни было велико их горе, у них есть будущее. У мёртвых есть только прошлое.

В финале Сондерс подбрасывает ещё одну тему, в принципе, очевидную – расизм. В результате Гражданской войны 1861-65 годов темнокожее население США обрело свободу, и одно это делает Линкольна великим президентом. Пусть отмена рабства была лишь предлогом для решения важных экономических и территориальных вопросов, но это был огромный шаг в развитии человечества. Сондерс в общем-то понимает, что сам Линкольн вряд ли сильно переживал за судьбы рабов, подобные мысли и тревоги на всем протяжении романа сознание президента не посещают, его больше волнует демократический строй как таковой. Однако посредством воспоминаний некоторых похороненных на Оак-Хилл рабов автор показывает, какое социальное зло было устранено благодаря политике Линкольна.

От подачи материала у меня сначала задергался глаз, и какое-то время я не понимала, что происходит. Но очень быстро я включилась в игру и начала получать от стиля написания истинное удовольствие. Весь роман – это нескончаемый поток реплик от разных персонажей, живых и мёртвых, свидетелей и очевидцев, современников и исследователей. Надо полагать, что все цитируемые источники выдуманы Сондерсом, но получилось очень аутентично. Выдержки из мемуаров, исторических исследований, переписок и журнальных статей иллюстрируют мир живых. Мертвые говорят за себя сами, часто перебивая друг друга. К счастью, каждая реплика подписана, поэтому запутаться сложно, хотя я прекрасно понимаю, что такая манера изложения не всем понравится, опять-таки на мой взгляд, это очень удачная находка, усиливающая впечатление. Игра с формой не всегда оправдана содержанием, но Сондерсу она удалась.

Подводя итог, могу сказать, что «Линкольн в бардо» получил свою Букеровскую премию совершенно заслуженно, один из самых сильных лауреатов за всю историю премии. Ну а для меня пока это кандидат на лучшую книгу года.

Дверь, которая вела в театр Форда, где в 1865 году убили президента Линкольна. На двери даже висела афиша спектакля, который он смотрел, когда его застрелил Бут. Спектакль назывался «Наш американский кузен». Интересно, что это за люди, которые хотели смотреть на такое? Роланд подумал, что таких людей очень даже много, но понимал, что об этом лучше промолчать. "Темная башня" Стивен Кинг.

Людей, которые захотят, обладай они машиной времени, посетить время и место громкой смерти, очень много. И для своего букеровского романа Джордж Сондерс выбирает умирание маленького Вилли Линкольна, совпавшее с роскошным приемом, который устраивают его родители. Нет, ни в коем случае не пляска на костях. И да, это хорошая книга, неважно, что постмодерн. У каждого свой талант, мой весьма локальный: извлекать максимум смысла из прочитанного, будь то книга, фильм или гороскоп; интерпретировать; объяснять тем, в кого положены другие таланты, а понять хочется.

Итак, для понимания "Линкольна в Бардо" следует усвоить две вещи. Во-первых: герой книги не Авраам Линкольн, а его умирающий одиннадцатилетний сын Уильям - Вилли. Прездент тоже появится на страницах и его страдания будут описаны красноречиво, но главный все же не он. По большому счету, главный даже не Вилли, а сонм призраков - душ, что залипли в бардо мошками в янтаре. А теперь во-вторых: понятие Бардо взято из Тибетской Книги Мертвых и означает состояние между чем-то и чем-то, буквально "между двумя". Вопреки расхожему убеждению, не только промежуток от смерти до нового воплощения, но вообще все существование: от начала серьезной болезни до смерти - Бардо Умирания; первая фаза посмертного опыта - Бардо Дхарматы; интервал, в котором ум устремляется к новому воплощению - Бардо Рождения; жизнь от рождения до смерти - Бардо Жизни.

В романе будут все четыре вида: первый опишет этап болезни мальчика, когда он уже приближается к концу, а в Белом Доме прием с изысканными угощением и увеселениями для гостей; а президент, который безумно любит сына, время от времени покидает общество и поднимается в комнату умирающего ребенка; а призраки-психопомы уже устремились к его постели, чтобы помочь, утешить, облегчить переход. Вилли еще жив и довольно долго будет жив, но уже вовлечен в странное межбытийное существование, слышит гул голосов, рассказывающих истории каждый своей жизни, может вычленять из них отдельные. Надеется не умереть.

Бардо Дхармы займет следующую часть книги, здесь постмодерну будет, где развернуться. Разного рода туманные дымки и молочно-белые пространства; цветочные стены, облачные замки; группы ангелов и демонов; загадочный карапас (читала я по-английски и на расшифровку carapace мне, правда,ни ума, ни фантазии не хватило, поняла только, что он периодически открывается и это всегда сопряжено для находящихся в бардо с интенсивными переживаниями). Хотя и тут важнее не эзотерика, но истории людей, нет - призраков которые окружат вновьприбывшего. Они отчаянно, с достоевской нодрывностью, вспоминают прошлую жизнь, пытаются найти оправдание подлостям и мерзостям, которые случалось в ней совершить. Или просто рассказывают о том, кем были. Каждому хочется, чтобы хоть кто-нибудь услышал его и отнесся с одобрением - принцип соцсети.

Там, в этом Бардо Дхарматы будут пронзительные и горькие, и плутовские, и забавные, и нахально-самонадеянные; и не просящие, но требующие для себя оправдания голоса: "Раз я уже рождена была с предрасположенностью убить мужа, как можно осуждать меня за то, что сделала это?"; "Что я мог с собой поделать, меня тянуло заниматься сексом с детьми". Но услышим и мудрые, исполненные самоотречения голоса, таков Преподобный Эверли Томас. Роджер Бевинс-третий и Ханс Воллман тоже вполне себе ничего ребята. А вульгарная чета Баронов - отдельная песня, они своими запиканными через слово факами бьют все рекорды сквернословия на квадратный сантиметр текста, но так неожиданно больно ощутишь необходимость расставания на третьем этапе.

Который неизбежен все эти люди, по одному и группами покидают промежуточный мир. Но прежде Линкольн придет в крипту, чтобы еще немного побыть с любимым сыном, а когда он будет уходить, не слыша мольбы мальчика остаться еще хоть ненадолго, призраки кладбища объединят волю в усилии удержать. И это случится, совсем ненадолго, после президент все равно уйдет, но еще минуту мальчик посидит на коленях отца, обнимет его, а с участниками действа произойдут удивительные перемены во внешности к лучшему - какой-то кусочек кармы можно и в Бардо поправить.

Читать было трудно. Постмодерн не самая легкая для понимания вещь и на русском, а чужой язык, которым не владеешь в совершенстве - это смерть шпионам. Объясню: читая, приспосабливаешься, приноравливаешься к стилю и языку автора; восполняешь лакуны лексики пониманием из контекста, обращаясь за пояснениями лишь в совсем неподъемных случаях и постепенно текст подхватывает тебя, несет, держит на плаву как морская соленая вода. Постмодернизм любит экспериментировать с формой; разного рода малоупотребительные или вовсе авторского изобретения обороты, пастиш, фабуляцию, множественные аллюзии, возможность ловить которые на лету - источник немалого читательского наслаждения.

Но для этого нужно быть плотно в контексте. Когда герои в финале говорят о пылающем поезде, который ждет их, для русского читателя это просто поезд. Мы не вспомним того, что повез Линкольна к месту погребения после его убийства три года спустя и в этом последнем путешествии тело Вилли сопровождало отца. А для американцев это часть жизни, они просто знают, как мы помним свое "Мы пойдем другим путем". Знаете, на погребение президента правительство выделило семь тысяч долларов из которых десять долларов было затрачено на эксгумацию - именно столько запросил за свой труд могильщик.

Вот о чем я хочу сказать: есть знания, которые носитель языка и ментальности берет из воздуха, а чужаку они даются кровью и потом. Твиттовый стиль большей части книги: реплики-реплики, иногда диалог, вроде удачного фейсбучного треда, когда собеседник снимает продолжение фразы у тебя с языка; но при этом каждый неуловимо (или заметно) отличается от другого стилем и лексикой - это сложно. Но не невозможно. Свое читательское удовольствие я получила. чего и вам желаю.

Это было потрясающе!

Джордж Сондерс - американский писатель, чей роман просто взорвал литературный мир в 2017 году и получил статуэтку Букеровской премии (а также был номинирован на "Золотой Букер").

Что же представляет из себя «Линкольн в бардо» ?

Это литературный андеграунд, это сюрреализм в полной его мере и это роман-эксперимент.

Его действие происходит в течение всего лишь одной февральской ночи 1862г. и в нем переплетаются несколько сюжетных линий.

Первая - это достоверный исторический момент, смерть одиннадцатилетнего сына 16-го президента США Авраама Линкольна, Уилли, от брюшного тифа. И здесь мы наблюдаем душераздирающую скорбь родителя, потерявшего свое дитя.

Человек питает такую любовь к маленьким, такую веру, что они познают все прекрасное в этой жизни, такую нежность к этому уникальному набору свойств, которые проявляют каждый из них: показная храбрость, беззащитность, манера говорить и ошибки в произношении. И так далее. Запах кожи и волос, ощущение его маленькой ручки в твоих... И вот маленького нет! Отобран у тебя! Ты словно громом поражен от того, что мир, представлявшийся таким великодушным, оказался столько несправедлив. Из ничего родилась великая любовь: теперь её источника нет, эта любовь, ищущая и больная, превращается в самое беспредельное страдание, какое можно представить.

Вторая сюжетная линия переносит нас в бардо - пограничное место между началом умирания и отделением души от тела. Здесь очень много героев, но основными являются преподобный Эверели Томас, Ханс Воллман и Роджер Бевинс, которую проводят Уилли некую экскурсию по этому миру.

Но самое интересное в этом произведение - это конструкция повествования, его мозаичная структура, которая напоминает пьесу и к которой сначала нужно привыкнуть. Здесь абзацы словно порхают: от исторических сводок к мыслям заблудших душ. Сотни голосов со своей историей.

Книга учит нас многому, со стороны морали она очень наполнена, и пищи для размышлений тут тоже достаточно. Но, самое главное, книга учит нас слушать и слышать, создавать полную картину жизни человека только посредством маленьких собранных кусочков их рассказов. Она дает нам понять, что перед лицом смерти мы все равны, будь ты сыном президента, преподобным или чернокожим рабом.

Все пребывают, или пребывали, или вскоре будут пребывать в скорби... Такова природа вещей.

Дзера: Девочки, из-за обстоятельств, имевших место в моей жизни в прошлом месяце, я не хочу читать книги о смерти. Девочки из моей команды: Конечно, мы всё понимаем. Тоже Дзера: Блин, девочки, можно я возьму первый пункт. Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! Можно я возьму первый пункт! Там есть одна книжка, которая мне очень понравилась по описанию! Девочки из моей команды: Конечно, бери. Дзера с умным лицом берёт книгу о… скажем так, жизни против смерти. Логика всегда была моей сильной стороной. Дзера: Ну, и как тебе книга, мисс Лоджик? Тоже Дзера: Знаешь, я рассчитывала на большее, когда прочитала аннотацию… Дзера (закатывая глаза): Ты же уже тысячу раз клялась и божилась, что не будешь больше верить аннотациям. Ну что за человек такой… Тоже Дзера (игнорируя предыдущую версию): Так вот, первые главы (благо они короткие) я не понимала, что происходит. Куча персонажей, все болтают чуть ли не одновременно (кстати, этого эффекта автор добивается с лёгкостью), плюс ещё и какие-то выдержки из разных книг о Честном Эйбе. Дзера: О ком, о ком? Тоже Дзера: О Линкольне. Так вот. Куча всякой информации льётся из уст всевозможных персонажей. Я несколько раз возвращалась на пару страниц назад, пока не запомнила (к концу книги, ха-ха!), кто из основных персонажей кто: многоглазо-руко-носый, преподобный с испуганным выражением лица и престарелый (46 лет!), голый джентльмен с огромным… кхм… да-да, именно тем, о чём вы подумали, который расхаживает в таком виде при только что скончавшемся сыне Линкольна. Дзера: Эм… можно я не буду это комментировать? Тоже Дзера: Можно. Хотела бы я сказать, что об этом факте будет упомянуто лишь раз, и мне легко было сделать вид, что этого не было, но, блин, автор вновь и вновь возвращается к этому описанию. Дзера: Забавно (нет). Ну и что было дальше? Тоже Дзера: Так вот, первые главы дались мне нелегко: манера повествования, поначалу сложная для понимания, обилие героев и перебрасывание из настоящего в прошлое персонажей. Понимать, что здесь к чему я начала не сразу. Дзера: Не удивительно, любительница Шардонне… Тоже Дзера: Ой, да ладно… Так вот. Честно говоря, подсознательно я почему-то была уверена, что книга будет чем-то похожа на «Историю с кладбищем» Нила Геймана . Мальчик (пусть в этот раз и мёртвый) попадает на кладбище, где ему помогают призраки. И, знаете, что-то общее есть, а именно то, что обоим авторам удалось создать отличную атмосферу в книге: немного пугающую, депрессивную и мрачную. Дзера: Атмосфера – это хорошо. Люблю атмосферные истории. Тоже Дзера (заметив, что глаза собеседницы опять закатились): Я тоже. А, ну да. Дзера: А что по персонажам? Тоже Дзера: Подожди, я ещё не закончила. Не могу не выделить «депрессивность» книги. Смерть ребёнка в художественном произведении (про реальную жизнь и говорить нечего), будь то фильм или книга – это всегда потрясение для читателя/зрителя. Если произведение хорошее, это событие не может не задеть своей неправильностью, несправедливостью. В очередной раз задаёшься вопросом, что же не так с этим миром, в котором страдают невинные, ещё не успевшие начать жить, души. Автору данного произведения удалось отлично (если можно так сказать) вызвать эти чувства во мне, его читателе. Эффект от этого дополнительно усиливается за счёт того, что приводятся воспоминания обитателей Белого дома о юном Уилле (мальчик определённо был замечательным) и о его родителях, о том, как мать десять дней не вставала с постели и была не в состоянии пойти на похороны собственного ребёнка, о том, как изменился господин президент. Тоже Дзера: Понятно. Очередная книжка, восхваляющая американского президента. Дзера: Ничего подобного. Образ Линкольна ни в коем случае не идеализируется: здесь и письма от жителей Америки, проклинавших президента за смерть своих сыновей во время Гражданской войны, и подчёркивание неуместности проведения званного вечера в Белом доме не только во время войны, но и в вечер, когда было понятно, что Уилли в очень тяжёлом, если не сказать предсмертном состоянии. А тот факт, что Президент не только проникает в склеп, в котором упокоился юный Линкольн, но и вытаскивает его хворь-тело (читай: труп) из хворь-ларя (читай: гроба). С одной стороны, этот эпизод кощунственный и жуткий, а с другой помогает читателю в полной мере ощутить глубину горя Честного Эйба. Тоже Дзера: Да уж… Давай больше не будем об этом? Дзера: Хорошо. Тоже Дзера: Так в итоге, кто же протагонист в данной книге? Дзера: Знаешь, я затрудняюсь ответить. С одной стороны у нас много внимания уделяется Линкольну старшему. С другой – в названии упоминается именно младший Линкольн. А с третьей – упомянутой выше троице уделяется ненамного меньше внимания, чем отцу и сыну. И, к слову, их предыстория, их характеры нисколько не уступают Линкольнам. Тоже Дзера: А что по остальным персонажам? Ты же сказала, что их десятки. Дзера: Так и есть. Постараюсь коротко. Как вы поняли, действующие лица – это души, которые побоялись (или просто решили по той или иной причине задержаться) двигаться дальше, и поэтому остались на кладбище. Они привязаны к этому месту, не могут его покинуть. Плюс время для них течёт незаметно (плюс все они активно врут себе, утверждая, что захворали и избегая даже мысли о том, что они умерли, вследствие чего стирают из памяти те или иные события). Каждый из них описывается (когда они задерживаются в этом пограничном состоянии, их внешний вид меняется), рассказывают свою предысторию. Здесь есть и хорошие люди, ставшие жертвами случайных событий, но есть и отъявленные негодяи (например, педофил, который оправдывает свои деяния тем, что он таким родился и не выбирал этот путь). Тоже Дзера: Понятно. А что по сюжету? Только давай без спойлеров. Дзера: Сложно. Но я попробую. В общем так: книга долго раскачивается, рассказывая истории персонажей, а также предлагая выдержки из книг, а в конце – экшн, который в то же время очень замедляется за счёт того, что разные персонажи часто говорят об одних и тех же событиях. Но экшн есть. Ты реально «болеешь» за персонажей, хочешь, чтобы у них всё получилось. Но, скажем так, сюжет – это не самое ценное в этой книге. Гораздо ценнее портреты персонажей. Тоже Дзера (снисходительно): Я вижу, что тебе уже не терпится. Выпускай своего внутреннего филолога. Дзера: Ура! Язык. Он замечательный. Не знаю, существуют ли в реальности книги, из которых взяты выдержки о жизни Линкольнов (пардон, в инет лезть нет времени!). Тоже Дзера (опять закатывая глаза): Ну конечно, написать рецензию не в последние полчаса перед подачей отчёта – для слабаков. Лучше писать в панике, да? Дзера: Ох, отстань! Так вот, не знаю, принадлежат ли эти строки разным людям, но такое ощущение возникает: здесь и безграмотные письма, и официальные данные, да и у персонажей речь индивидуальна (отдельное спасибо за матерщинистую парочку. Просто зачёт!). То есть профессор и ребёнок, раб и офицер разговаривают по-разному, что, увы, далеко не всегда присутствует в книгах. Также хотелось бы выразить восхищение работой переводчика. Здесь нет явных косяков, которые бросаются в глаза. А за адаптацию лексики – отдельный респект (вышеупомянутые хворь-тело и хворь-ларь играют на руку атмосферности). Тоже Дзера: Закругляйся давай. Тебе ещё оформлять рецензию. Да и так уже наболтала на простыню. Как только люди твои рецензии читают... Последний вопрос: почему тогда 4, а не 5? Дзера (обиженно): Ну, во-первых, пятёрка для меня очень высокая оценка, которую зарабатывают только те книги, которые въедаются в мою память. Вспомню ли я эту книгу спустя несколько месяцев? Не уверена. Плюс неприятный осадочек оставило то, как началось моё общение с книгой. Тоже Дзера: Ясно. Иди, публикуй свою рецензию. И давай хоть раз за год добавим рецензию вовремя? Так, для разнообразия. Дзера: И тебе всего хорошего, совестливая часть меня).