Цитаты из книги Алые паруса

Я не стучусь в наглухо закрытую дверь.

Все же, перед тем как путешествовать дальше, вам необходим некоторый уют - остановка внутри себя.

Всё же иногда жаль, что чудесное существует только в воображении.

Одна за другой, наивные ее попытки к сближению оканчивались горьким плачем, синяками, царапинами и другими проявлениями общественного мнения; она перестала, наконец, оскорбляться, но все еще иногда спрашивала отца: – «Скажи, почему нас не любят?» – «Э, Ассоль, – говорил Лонгрен, – разве они умеют любить? Надо уметь любить, а этого-то они не могут». – «Как это – уметь?» – «А вот так!» Он брал девочку на руки и крепко целовал грустные глаза, жмурившиеся от нежного удовольствия.

— Десять часов. Вам пора спать, — сказал он. — Вероятно, через три недели вы сможете покинуть больницу. Тогда позвоните мне, — быть может, я дам вам работу в нашей амбулатории: записывать имена приходящих больных.

Я помню, как закат махал красным платком в окно, проносящееся среди песчаных степей.

- Скажи, почему нас не любят? - Э, Ассоль, - говорил Лонгрен, - разве они умеют любить? Надо уметь любить, а этого - то они не могут.

Тишина, только тишина и безлюдье — вот что нужно было ему для того, чтобы все самые слабые и спутанные голоса внутреннего мира зазвучали понятно.

Не один раз наблюдал я это совершенное поглощение одного существа другим - женщиной или девушкой.

Море! Когда произнесешь это слово, кажется, что вышел гулять, посматривая на горизонт. Море..

«Фанданго» — ритмическое внушение страсти, страстного и странного торжества. Вероятнее всего, что он — транскрипция соловьиной трели, возведенной в высшую степень музыкальной отчетливости.

- Том, как ты женился?

• Я поймал ее за юбку, когда она хотела выскочить от меня в окно.

Она стала для него тем нужным словом в беседе души с жизнью, без которого трудно понять себя.

Когда на другой день стало светать, корабль был далеко от Каперны. Часть экипажа как уснула, так и осталась лежать на палубе, поборотая вином Грэя; держались на ногах лишь рулевой да вахтенный, да сидевший на корме с грифом виолончели у подбородка задумчивый и хмельной Циммер. Он сидел, тихо водил смычком, заставляя струны говорить волшебным, неземным голосом, и думал о счастье...

Будьте счастливы, капитан. И пусть счастлива будет та, которую «лучшим грузом» я назову, лучшим призом «Секрета»!

[...] все было сном, где свет и вода качались, кружась, подобно игре солнечных зайчиков на струящейся лучами стене.

Она кивнула, держась за его пояс, с новой душой и трепетно зажмуренными глазами. Счастье сидело в ней пушистым котенком.

Тогда Циммер взмахнул смычком — и та же мелодия грянула по нервам толпы, но на этот раз полным, торжествующим хором. От волнения, движения облаков и волн, блеска воды и дали девушка почти не могла уже различать, что движется: она, корабль или лодка — все двигалось, кружилось и опадало.

Но тысячи последних смешных страхов одолели Ассоль; смертельно боясь всего — ошибки, недоразумений, таинственной и вредной помехи — она вбежала по пояс в теплое колыхание волн, крича:

— Я здесь, я здесь! Это я!