Отзывы о книге The Kindly Ones

Некоторые книги нужно не прочесть, а прожить. Или даже «отбыть» — как срок. «Благоволительницы» Дж. Литтелла — такой случай. Честнее текста про нацизм вы не найдёте. 900 страниц препарирования души эсэсовца — долгое, но нужное путешествие, чтобы не стать таким же.

Максимилиан Ауэ, рассказчик, — не тупой садист-живодёр, а утончённый эстет, доктор права, полиглот… Который шатается по подворотням с мужчинами (ведь в детстве в мужском пансионе стал жертвой домогательств), воображая себя своей же сестрой, с которой ураганил в детстве (именно поэтому их и разлучили по разным пансионам). Мощная заявка, да? Именно этот компромат и становится рычагом давления, чтобы заманить Ауэ на роль винтика-историка в нацистской кровавой машине — и дальше этот интеллектуал будет искать оправдания всем своим действиям.

«Я просто выполнял приказ», — будут говорить вокруг него, и он тоже будет повторять это. «Это просто меньшее из зол». «Такова была необходимость». «Мне просто надо кормить семью». «Иначе было нельзя». «И вообще они все плохие, вон они сделали X и Y — заслужили». «Меня спровоцировали — я должен же был что-то сделать». «Ну я просто...»

Первая стадия превращения не просто в винтик, а в одного из ряда насильников, — это смирение с самооправданиями, которые в избытке подкидывает уязвлённый ум. Ауэ не кричит «Хайль Гитлер!» с пеной у рта — он оптимизирует процесс массового убийства, превращая его в скучную бюрократическую рутину, в эдакую бухгалтерию геноцида. Здесь всех подчиняет «принцип фюрерства».

Представьте начальника, который не даёт чётких указаний, бормочет что-то неопределённое, а твоя задача — не выполнить приказ, а угадать его волю, его тайное желание. И в такой системе процветает не тот, кто честно работает, а самый беспринципный, самый циничный карьерист, готовый «перепрыгнуть собственную тень», чтобы угодить боссу. Эта система сознательно поощряет самых аморальных, ведь именно они лучше всех умеют интерпретировать невысказанное, превращая намёк в приговор. Зато совесть фюрера до поры как бы чиста, он мог бы сказать: я ничего не приказывал — это всё перегибы на местах, личная инициатива!

В этой книге наглядно видно, как заставить целую нацию сойти с ума: размотать зло на множество крохотных задач. И каждый будет ощущать, что он «совершенно нормальный человек, никакой особой враждебности к евреям не питавший, он просто выполнял приказы» — от машинистки-секретарши до производителя отравляющего газа. Вот и Макс быстро научается не страдать от смертей заключённых: каждая из них — ошибка, неэффективность, следствие того, что герой недостаточно хорошо трудился, что не смог убедить всех в том, что в лагерях рабы мол-де должны работать, а не умирать!

И вуаля: теперь для твоей совести ты не убийца, а лишь плохой менеджер проекта «Окончательное решение». Твоё сострадание — это досадная помеха производственному процессу, а человечность — сентиментальная блажь, слабость. Оправдывая и это, Ауэ будет цитировать вам греков, вспоминать колониальные зверства бельгийцев в Конго, кивать на американцев и их «жизненное пространство», отнятое у индейцев: мол-де все так делают, мол-де и нам так можно, мол-де мы не знали, что это зло...

Но «Благоволительницы» — это ведь Эвмениды, древнегреческие богини мщения, которые преследовали Ореста за убийство матери. «Я просто исполнял приказ» не прокатывает: есть поступок — будет расплата. И хоть обвопись потом: «Я живу, делаю, что могу, как все вокруг, я — человек, как и вы, уж поверьте мне: я такой же, как и вы!» Это не христианская бухгалтерия грехов, где важны умысел и раскаяние — тут в дело вступает дохристианская, греческая логика: Эдип не знал, что убивает родного отца и женится на матери, но это не важно — он виновен по самому факту свершённого. Так и для Литтелла нет значения, что большинство нацистов — унылые бюрократы, клерки и счетоводы.

Но, к слову, Макс сопротивляется вовлечению в работу этой машины недолго, ведь и личных мотивов у него оказывается полно. И подростковая ненависть к матери, и отчаянное желание быть похожим на отца-садиста без тормозов, и презрение к мещанской буржуазности, и, конечно, жажда власти — власти, которую дают мундир и должность. Конечно, уже заведомо чем-то развращённые люди развращаются особенно сильно. Например, под конец Ауэ без колебаний пристреливает старика-органиста: «Национал-социализм гибнет, а они играют Баха!» Идеология выжгла всё, оставив только рефлексы. А когда всё кончено, Гитлер мёртв, Берлин в руинах, Ауэ убивает единственного друга — не из ненависти, а просто чтобы забрать фальшивые французские документы. В этом последнем акте он убивает в себе всё: образ отца, фюрера, саму идею, которой служил. И вот тогда приходят благоволительницы-Эринии — истинное ПТСР.

Эта книга особенно важна теперь, когда есть соблазн поделить мир на чёрное и белое: заявить, мол, бескультурное отребье не читает классику и не слушает арии, а потому ведёт мир к гибели и творит зло. Но культура — не панацея: можно наизусть знать Платона — и при этом строить газовые камеры. Эрудиция и гуманизм — это разные вещи, и чем лучше у человека получится обосновать свои маленькие злодеяния отсылками на великих, тем больше он этих злодеяний наделает — и вот из них соберётся целая лавина.

Книгу эту советовать нельзя. Её можно только прописать — как горькое, необходимое лекарство от иллюзий. Такая литература заставляет замолчать — и задуматься. А ведь мораль-то, если порассуждать, довольно проста: нацизм — уродует, война — чудовищна, зло — банально.

К слову, работа над романом была начата с посещений архивов в Ингушетии во времена Второй чеченской, где Литтелл был кем-то вроде волонтёра. Затем текст был дописан за 120 дней в Москве. Идею к написанию романа подала война во Вьетнаме: автор боялся, что его мобилизуют «и заставят убивать женщин и детей, которые ничего мне не сделали». Поэтому начал представлять, как бы ему пришлось себя вести, родись он в Германии прошлого. Ещё Литтелла вдохновила фотография казни Зои Космодемьянской, а также фильм «Шоа» Клода Ланцмана, особенно дискуссия о бюрократии геноцида. Другие источники — «Уничтожение евреев Европы» Рауля Хильберга и «Дни нашей смерти» Давида Руссе.

Естественно, книга в своё время наделала шуму. Литтелла тут же обвинили и в порнографии насилия, и в смаковании мерзостей, а критиков, посмевших его похвалить, заклеймили «извращенцами». Как обычно: есть сорт людей, который считает, якобы демонстрация равна пропаганде, объяснение равно разделению, а обоснование равно оправданию. Если вы из таких, вам эту книгу читать не надо — идите в сухие документалки.

Одна из ярких цитат

Рецензия защищена авторским правом. Свидетельство о публикации №225071001753

«Благоволительницы» Джонатана Литтелла — монументальное литературное произведение, которое вышло во Франции в 2006 году и сразу же стало бестселлером, вызвав бурю эмоций и споров. Дело в том, что автор предлагает нераспространённую и неудобную перспективу: мир мыслей и чувств преступника. До сих пор истории периода национал-социализма были написаны преимущественно от лица жертвы. Мемуары и воспоминания нацистов фиксировали события, но не говорили о том, что происходит у них в душе.

По этой причине Литтеллу пришлось изобрести своего героя. Его оберштурмбаннфюрер СС Максимилиан Ауэ — скрывающийся военный преступник, который после 1945 года начал новую жизнь во Франции. Он рассказывает о своей карьере в нацистской системе, об участии в массовых убийствах в Украине, на Кавказе и в Освенциме, о войне и гибели Рейха.

Макс берёт читателя за руку как доверенное лицо, да ещё делает его чуть ли не соучастником, ведёт к пропасти. Ауэ — фигура вымышленная, но прообразом выступил бельгийский коллаборационист Леон Дергель. История Максимилиана охватывает 720 страниц исторически точной реконструкции событий. Места, большинство упомянутых высокопоставленных нацистов, подробно описанные преступления и административные процедуры действительно имели место. Ауэ общается с Эйхманом и его помощником Дитером Вислицени, беседует со Шпеером и Гиммлером, встречается с Эрнстом Юнгером и Гансом Франком.

Литтелл создал захватывающий, но не вуайеристский образ войны и разрушения на основе фактов и вымысла. Он помещает исторический, политический, философский и психологический уровни в контекст: что такое человек и как он становится преступником? И неважно, что Ауэ не был реальной исторической персоной. Важно то, какую реакцию вызовет у читателя это многогранное, музыкально составленное произведение. Чтение этой книги завораживает, сбивает с толку, заставляет плакать, злиться, а иногда даже беспомощно смеяться. Литтелл неустанно поднимает перед читателями вопрос о моральной ответственности через своего персонажа Максимилиана.

Ауэ — хладнокровный убийца, невыносимый нарцисс и ипохондрик. Он пробирается сквозь кровь, мозговую массу, фекалии и сперму, не испытывая стыда — ни во время убийств, ни во время своих сексуальных похождений с мужчинами, ни с собственной сестрой. Он человек, полный противоречий: культурный и остроумный, варварский и архаичный, гротескный и трагичный. Но иногда Максимилиан размышляет о чудовищных событиях, о нацистах и их вероломной системе соучастия и критически относится к самому себе. Это Литтелл говорят устами Ауэ, он комментирует драму, ищет ответы, разоблачает ложь и мифотворчество преступников. Но эти больные люди — сущая безделица по сравнению с обычными людьми, из которых состоит государство и которые по-настоящему опасны, что становится особенно очевидным в нестабильные времена. На самом деле человечеству угрожаем я и вы. Литтелл не рассматривает нацистскую политику уничтожения в перспективе и уж тем более не приравнивает её к другим геноцидам. Но заметно, что он хочет перенести прошлое в настоящее, чтобы извлечь из него уроки для будущего.

Многоуважаемые пользователи и посетители сайта. Хочется поделится с Вами мнением по вопросу необходимости прочтения идеального романа «Благоволительницы». Он очень тяжелый в эмоциональном плане поскольку описывает наистрашнейшие события происходившие по-настоящему с множеством людей и затронувшие всех , я думаю без исключения современников данных ужасающих действий определенных групп некоторых представителей человечества, в той или иной мере. КНИГА НАСТОЛЬКО ПРОНЗИТЕЛЬНА И, на самом деле не утрачивает своей актуальности. Обнажает настолько документально страшно, точно всё, что происходило в очень непростой период человеческой истории. И при прочтении ведущую партию в симфонии чувств обуревающих меня, возникает желание: чтобы подобного не повторялось ни за что и никогда. Очень интересен прием автора ведущего повествование от лица Антагониста. Очень точно. Жестко и безжалостно. Без заигрываний с читателем. Лучший роман на очень неудобную тему II Мировой Войны какой я когда либо читал. Всем настоятельно рекомендую его прочитать. Точнее Очень сильно ПРОШУ ЭТО СДЕЛАТЬ. Ведь человек так устроен, что начинает относится к чему либо бережно если есть угроза утратить это что-то. Будем надеяться, что описываемые в романе события не повторяться никогда. Ведь столь много говорят о священности жизни и равенстве в наше время. Дай-то Бог, чтобы это были не просто слова ради политической выгоды отдельных представителей рода человеческого.

Здоровья и благополучия Вам и Вашим близким в это нелегкое время. Берегите и цените друг друга.

Большое произведение. Конечно, сравнивать с "Войной и Миром" я бы не стал, по многим причинам. Но то, что этот роман действительно значимое произведение - бесспорно. Параллель с античным мифом об Оресте в романе Литтелла не напрашивается, она явна и очевидна. Главный герой, как и Орест, убивает свою мать и ее любовника. Он чтит образ отца, который, как и Агамемнон, был надменен и отправился на далекую войну. Он любит свою сестру, даже очень сильно любит. И как и Орест он побывал в Тавриде. Ну а если вспомнить последние слова главного героя - Мой след взяли Благоволительницы, то все окончательно становится ясно. Но за античным сюжетом развивается вполне реалистическая история. В романе происходит противопоставление античного мифа и исторических фактов. Все повествование укладывается в пределы Великой отечественной войны, с начала вторжения в СССР 22 июня 1941 года до начала мая 1945 года, когда советские войска штурмом овладели Берлином, с небольшими флеш-бэками. Все повествование, которое касается службы Максимилиана Ауэ, то как бы это не цинично звучало, есть "производственный роман". Все, что и как описывает автор, будь то Джонатан Литтелл, или же его ГГ, это непрерывный процесс уничтожения людей. В этом процессе задействовано множество персонажей, и все они реальные исторические личности. Кто-то из них оголтелый нацист и антисемит, убивающий евреев из идеологических побуждений, а кто-то методично исполняет приказания не особо задумываясь. Но разницы между ними нет никакой. И среди них нет наблюдателей, они все в той или иной степени исполнители. Поражает точность, с которой Литтелл воссоздал в своем романе исторические реалии. Спорить с ним практически бесполезно, да и могут это сделать, наверное, только люди глубоко погруженные в изучение истории Холокоста и Третьего Рейха. Но и они смогут найти лишь мелкие неточности. Все что написано, создает впечатление исторического документа, реальных воспоминаний. А сам роман жесток. Он жесток в точности описания преступлений совершенных нацистами. И эта жестокость проникает во все моменты, взять хотя бы сцены, когда ГГ со своим товарищем Томасом и шофером выбирается из окружения и встречает ораву детей. И дети без лишних раздумий убивают шофера, посчитав их дезертирами. И убивают практически голыми руками. Повелители мух - одним словом. Так что это вполне логичное проявления того что творилось вокруг.

Я бы по-другому отнеслась к этому роману, если бы прочитала его до скандала с первым изданием и редактурой Марии Томашевской. Тогда бы я, наверно, просто склонила голову перед тем, как гениально Литтелл передал идею, что война - самое мерзкое и больное изобретение человечества. Но я прочитала сейчас. И сейчас мое мнение - если автор так болезненно переживал исторический факт Холокоста, что ему пришлось организовать целое исследование Второй Мировой войны с путешествием по местам боевых действий, с погружением в события тех страшных лет, с написанием объемного и сложного романа, в который он вложил свой ужас и горе, и я надеюсь, ему в итоге стало легче, то все-таки вот я, читатель, при чем здесь? Если бы Литтелл орал: "Люди, Холокост это ужасно!" на заднем дворе своего дома, то я бы отнеслась к этому с сочувствием. Но он же размножил свой вопль тиражом и проорался на весь мир. С помощью издательств, конечно. А в России - даже дважды, потому что какая-то редактор посмела сократить пару строк его надрывного потока литературного импрессионизма. Честно, мне вспоминается сказка про новое платье короля. Нет, "Благоволительницы" это не пустышка, не обман, там правда есть выворачивающие описания, витиеватые аллюзии, сюрреалистические сны и все, что горячо обсуждали критики. Трюк в том, что в обсуждениях все это выглядело лучше, чем в книге. Как трейлер фильма среднего пошиба, в котором показали все лучшие шутки и спецэффекты, а больше там ничего нет. В "Благоволительницах" все яркие эпизоды утонули в каком-то мутном серобуром мареве. Ему бы. Правда. Не помешала. Хорошая. Редактура. Вот я к чему. Я высказалась. Бросайте свои помидоры.

Нда. Ибо шпарить текст, как будто цитируешь учебник - это жестокий ахтунг по отношению к читателю. Реально сливаются в одно рыло события, фамилии, города и прочие субъекты. Зачем? Пошто? Достать учебник - не проблема. Когда цитирование учебника прекращалось и начиналось нормальное повествование, то читалось с удовольствием и интересом. За это ставлю плюсик.

В отношении героя по имени Макс я всю дорогу сомневалась. Сначала вырисовывается явная психопатология - материал, из которого рождаются маньяки. Потом акцентуация характера, повеяло шизоидным психопатом. Потом выполз социопат. Ну, и по концовке уже без сомнения - маньяк и походу шизофрения. Не, лично мне читать было интересно, я ваще люблю про психов и тэдэ. Но было бы интересно услышать мнение проф. психиатра насчет диагноза, у меня так-то создалось впечатление, что Л. понабрал всяких извращений и пошел впаривать Максу. Причем, с большим энтузиазмом.

И очень непонятны авторские мотивы. Не, я люблю про психов и ваще. Но брать не типичного немецкого обывателя, а явно больного психически персонажа и через его психопатологии показывать, а вот как зверствовали фашисты на войне! расрас. Ну, э. Сомнительная картинка. Психи бывает, что зверствуют, и не на войне. Мне прям сразу вспомнились немецкие послевоенные фильмы о том, как обычный человек делал прогиб под систему и все ниже-ниже падение в бездну, и вот уже бездна с ужасом вглядывается в тебя. Вот это реально тема. Это, кстати, Л. удалось худо-бедно показать на второстепенных персонажах. Но про психов и их извращения, конечно, более беспроигрышно, чегоуштам.

Ой, а большевизм-то какое зло... И русские так-то трусовато и зверовато воевали, ну это ладно, нам не привыкать, чо!

Но я отвлеклась. При всем Л. пишет очень кинематографично. Читала и думала: "Ох, не дают кому-то покоя лавры Пазолини и Кавани". Ежели вы знаете эти фамилии, то поймете о каких извращениях Макса идет речь. Эх, спойлерну.

Но у них безусловно получалось сильнее, ну, потому что американцы не прочувствовали на своих шкурках, что такое глобальный геноцид и тотальная война на уничтожение целых народов на своей территории. У них нет этого знания в крови, в генах, как у европейцев и азиатов и африканцев. Зато американские индейцы в курсе.

Ну там, древнегреческие мотивы щедро понапиханы. Хорошо ложатся на нездоровую природу Макса. Это как бы понятно, ибо любая трагедия, что в театре, что в жизни - некий набор клише, впервые проработанных литературно греками. И неважно, кто ты по национальности, человеческая природа всегда одинакова.

И понравилась мысль Л., что нет непричастных. Черта с два вермахт и абвер просто выполняли приказы командования. И гражданское население непременно заплатит по счетам, если страна-агрессор проиграет в войне. И от меня мысля. И все равно это все повторяется и повторяется и повторяется. Вот ничему уроки прошлого не учат. И не научат. Смотрим на Древнюю Грецию, смотрим на наше время. Одно лицо, одно лицо!

И в общем-то книга неплоха, так чего ж я тут критично настроена? Да потому что американцы не прочувствовали на своих шкурках, что такое глобальный геноцид и тотальная война на уничтожение целых народов на своей территории. У них нет этого знания в крови, в генах, как у европейцев и азиатов и африканцев. И когда читаешь, это очень-очень чувствуется. Ученик хорошо выучил урок, но он не прожил его, не впитал с молоком матери. Впрочем, ученик все равно талантливый. Про психов, навсегда потерявших любовь всей жизни, страдающих от несовершенства мира и невозможности исполнения своих сокровенных желаний, знатно пишет, то есть очень красочно и тошнотворно. Предупреждаю, тошнотворно.

И еще важный момент, написано от лица офицера СС, который послужил на Украине, на Кавказе, потом курировал концлагеря в Германии и Польше, занимался еврейским вопросом, то есть все его психопатологии тащемта меркнут, когда речь заходит о месте работы и методах и размышлениях о том, да о сем, то есть как же ему обустроить великий рейх и все такое, а в это время гремят выстрелы и дымят печи...

Не знаю уж, кто придумал правило 50 страниц, но в отношении меня оно никогда не прокатывало: или промучившись 50 страниц тяжёлой раскачки, остальную часть книги я проглатывала с превеликим удовольствием и светилась благодарностью во имя автора/советчика, или безнадёжно тащила свою ношу до конца (этот вариант зачастил благодаря чудовищным бонусам всем нам известной и нежно любимой кабалы), или уж, что наиболее редкое явление, но тоже имеет место быть, - воодушевившись 50 страницами, поймавшись на крючок какого-нибудь весьма мутного автора, который умело смог начать, но, простите, криво кончил, или, что еще хуже, не кончил вовсе ( мы все поняли, о каком господине идёт речь, не правда ли?), на протяжении оставшихся страниц я бываю обречена, что называется, блевать и плакать.

Вот так Джонатан Лителл, которого я бы никогда не взялась читать самостоятельно, подпал под эту самую тяжёлую и полную горького разочарования категорию. Прочитав на одном дыхании первую главу, я удовлетворённо потирала руки в волнующем предвкушении:"Вооот, вот та книга, которую я ждала!". И правда, тут всё, как я люблю: шокирующий ГГ, явно персонаж отрицательный и полный всевозможных пороков, все прекрасно осознающий, но смотрящий на происходящее и на себя самого как бы со стороны:

Спокойный? Да, я спокоен, что бы ни стряслось, я и вида не подам, я безучастный, застывший, как безмолвные фасады разгромленных городов, как старички в медалях и с палками на лавках в парках, как зеленоватые под толщей воды лица утопленников, которых никогда не найдут.

Миллион цитат в мрачно-печально-отчаянно-иронично-юмористическом стиле, вроде:

Я — настоящая фабрика воспоминаний. И всю жизнь только их бы и производил, но на сегодняшний день деньги мне приносит кружево.

, использование автором которых всегда имеет у меня успех. Подобные рассуждения в стиле "Тошноты":

Время идет, а червяк в куколку не превращается, — прискорбный факт, но что поделать? Самоубийство, конечно, тоже вариант. Но, честно говоря, меня оно никогда не привлекало. Я, разумеется, не раз думал о нем; если бы другого выхода не осталось, я бы выбрал следующее: прижал бы гранату к сердцу и расстался с жизнью с радостным треском.

( так и хочется продолжить "Удержала меня мысль, что моя смерть не опечалит никого, никого на свете и в смерти я окажусь еще более одиноким, чем в жизни." :))) ), - это вообще беспроигрышный вариант. И своеобразное разделение книги на части по типу такой музыкальной формы как сюита: токката, аллеманды, куранта, сарабанда, менуэт, напев, жига. И то, что повествование построено "от конца к началу" (то бишь мы сначала узнаем, как живёт ГГ сейчас, после неких происшествий, что делает и как сложилась его жизнь, и только потом узнаем, как он к этому пришёл и через что прошёл), мне тоже пришлось по душе, так мне интересней анализировать произведение в целом и психологическую сторону в частности. Но... Далее роман был, на мой взгляд, беспощадно загублен, а я рыдала от скуки, таща этот 900 страничный (а в электронке, лично у меня, зашкаливающий за страшную полторашечку) крест на читательскую Голгофу, где Литтелл хладнокровно распял мой мозг.

Автор замахнулся на серьёзную и вечную тему - тему Второй мировой. Но избрал для этого не самые лучшие, по моему мнению, методы, зато, наверное, действенные - нынче многие любят кровькишки и больше ада для народа. Гомосексуализм, инцест, массовая диарея, сны про говно, воспоминания про говно, блевота, конечно, ну как же без него, немного сумасшествия ( штандартенфюрер Блобель сходит с ума, когда читатель не осилил еще и сотни электронных), пару грамм абсурда из разряда "и смех и грех" в лице злобного карлика-нардиста, пердящего ГГ под нос, и в жопе ГГ, исторгающей пчел и скорпионов, сюда же и тот самый "подзавязочный" эпизод с посягательством на нос фюрера, - и вуаля! Очередная типавумная грязнулька от современного автора готова. А зачем? Чтоб было жутко, страшно, реалистично? Мне не страшно. Мне скучно и неинтересно читать о вечно обсирающемся,обблёвывающемся (если до этого не доходило, то уж ком к горлу у него подкатывал при любой картине, открывающейся ему), иногда отсасывающем, заднеприводном ГГ. Кто-то говорит, что дерьму ГГ уделено на самом деле мало внимания? Да ну бросьте! Например, в третей главе он большую часть времени провёл со спущенными штанами на корточках и спорить с этим невозможно. Не то что я такая вся в белом и боюсь вонючих какашек, а просто складывается впечатление, что у автора на большее способностей не хватает, вот он и схватился за это говно и не отпускает, как бы уныло и надоедливо это уже ни казалось всем на свете. Увы, даже самая изысканная рифма при частом употреблении набивает оскомину, а тут уж об изысканности говорить не приходится. В общем, не понимаю, зачем столько непотребства было нужно в данном конкретном случае. Отчаянно жутко, душераздирающе и реалистично бывает и без того. И все мы знаем эти имена.

Что дальше. Дальше жалкие потуги продемонстрировать нам, как страшно человеку убивать человека на примере "окончательного решения еврейского вопроса". А то мы этого никогда не знали. У Литтелла, я приметила, прям мания какая-то писать о всем давным-давно известных вещах с интонацией первооткрывателя. Не все немцы такие плохие, не все фанатики, свято верящие в идею высшей арийской расы, своей принадлежности к ней и в благо уничтожения низших рас, не все кровожадные истребители людей, находящие в убийстве удовольствие...Да неужели? Вот уж действительно! Поразительное открытие. А я-то всю жизнь думала, что все они из инкубатора, один к одному и жаждали советской крови. В этой попытке оправдать тех, чьими руками мир был превращён в бойню, автор заставляет своего ГГ (офицера СС, между прочим) постоянно ныть и сокрушаться по поводу массового уничтожения евреев, что тоже неимоверно раздражает.

Кто, - иногда я спрашивал себя, - оплачет всех расстрелянных евреев, всех еврейских детей...

Какая тонкая душевная организация. Но вопросом:"Зачем это делаю я?" он почему-то задаться не хотел. А посему в его чувство вины верить не приходится, как бы Литтелл нам его не подсовывал со всех сторон. А! Еще при этом он очень умён, читает то Стендаля, то Флобера, непизнанный гений. Извините, я не верю в этот образ. Он надуманный от начала и до конца.

Не понравились резкие скачки в перемещениях ГГ, невозможно адаптироваться ни в одном месте. То он в одной стране, то уже тут же в другой. То он в Харькове, то в Крыму, то в Ворошиловске, то в Пятигорске. Но от этого читатель ничего не теряет (кроме как начинает кружиться голова), тк где бы ГГ не появлялся, делал он примерно одно и то же: ел, пил, блевал и немножко думал. Весь роман, кстати, показался мне напичканным деталями, мелкими происшествиями из разряда пришёл-ушел, я встретил его, я увидел то-то, расстреляли вот этих, я в очередной раз обосрался, прогремел взрыв, уехал-приехал. Герои романа такие же незначительные и незапоминающиеся. Мне понравился лишь Фосс и то, только потому, что пока он был жив, я хотя бы из его уст могла услышать нечто любопытное и значимое. Например, о кавказских народах и их диалектах (это был второй и последний момент книги, когда мне было хорошо и приятно читать). Есть, конечно, в романе и попытки анализа, в том числе и причин поражения немцев (в частности, много говорится, об организационных проблемах внутри немецкой армии, о проблемах иерархического порядка - проблемы подчинения), сравнительного анализа социализма в Союзе и нацсоца в Германии, но всё это опять-таки жутко уныло и ничего нового вы не почерпнёте (или я лет 10 назад "переела" информации о Третьем Рейхе? Но чует моё сердце, всё-таки не потому, а по причине банальности и очевидности того, чем кормит нас Литтелл).

В общем, список неудач пополнился, меня преследует ужас зря потраченного времени и закрыв, наконец, этих "Благоволительниц" мне искренне хочется взглянуть в лицо г-ну Литтелу и спросить:" Ну и что?".

Довольно неожиданный исход моего знакомства с лауреатом Гонкурки (впрочем, не уникальный, всё-таки «Лесного царя» Турнье я высоко оцениваю по сию пору): вроде и «знак качества» именно в кавычках, а вроде и четыре. Конечно, роман этот нельзя рассматривать (исключительно) как развлекательное чтиво, а тем более — трэш, к которому я в последнее время (если, конечно, касаться именно граждан премию эту получивших) привык. Но с другой стороны вот совсем чуть-чуть подкосила эта излишняя на мой взгляд энциклопедичность с присущей ей сухостью. Пусть шла книга и не тяжело, и видно, что автор вникал и пошёл дальше стереотипных представлений о России (хотя тут хочется отметить, что на стереотипных представлениях автор поплясал вволю, лишний плюс, несомненно — на медведях мы по Литтеллу не разъезжаем и балалайками от немцев не отбиваемся, но вот эти «Сталинские орды», «скифская война», «коварный осетин» («генерал Мороз», да)… нет, автор безусловно, молодец, — очень хорошо обыграл самооправдания арийских витязей) и немцах, рисуя портреты которых, он легко обошёлся без пропагандистской клоунады, в ряде случаев, впрочем, весьма действенной (не желая спойлерить, намекну: в романе всё много тоньше), и уж тем более — не придал им сверхчеловеческих черт, а равно и их противники — мы у Литтела не похожи на клюквенных бояр в кушаках и их жён Николаев (да, я всё не могу забыть, прости господи, нетленный шедевр Леопольда нашего Мазоха — «Демонические женщины», вот там да, за гранью уже), а похожи мы в конце-концов на людей, разных (чего стоит один политрук Правдин, вступивший с главным героем — офицером SS в психологический поединок, с основной мыслью которого я полностью согласен: не такая уж большая разница между национал-социализмом и социализмом в отдельно взятой стране), но одинаковых в одном — желании (и неумении?) жить. Но всё-таки возвращаясь к минусами и энциклопедическому стилю изложения, о котором я говорил выше. Сказать, что совсем уж «не спасают моменты, когда автор эпатируют читателя откровенными сценами» нельзя, хотел оживить, я увидел и оценил, но диалоги в повествовании попадаются порой такие, что ощущение складывается следующее: а ведь наблюдаю я за дискуссией двух автоматов.

Наконец я спросил: «Извините, вы знаете все эти языки?» Он захохотал: «Вы шутите! Тут жизни не хватит. И без практики в регионе это нереально. Нет, у меня удовлетворительное теоретическое знание картвельского, и я частично изучил другие языки, в основном западно-кавказской группы». — «Так все же — сколько языков вы знаете?» Он опять засмеялся. «Говорить на языке и уметь читать и писать далеко не одно и то же, а разбираться в фонологии и морфологии — третье. Возвращаясь к западно-кавказским, или адыгским языкам, тут я проработал систему согласных (но гораздо меньше гласных звуков) и имею общее представление о грамматическом строе. При этом поддерживать беседу я не способен. Однако если принять во внимание, что повседневный язык ограничивается пятьюстами словами и элементарными конструкциями, то мне не составит труда заговорить на любом языке в течение десяти-пятнадцати дней. Хотя у каждого языка свои особенности, которые следует хорошенько изучить, если хочешь владеть им свободно. Если хотите, язык как научный объект и язык как средство коммуникации — две разные вещи. Четырехлетний абхазский мальчик произносит немыслимо сложные звуки, которые я никогда не воспроизведу правильно, но зато я могу сделать разбор слова и описание, например, простых альвео-палатальных или лабиализованных фонем, что, впрочем, останется совершенно непонятным для мальчика — носителя языка, не умеющего его анализировать».

Да, всё это очень интересно, но если подходить к произведению как к сборнику научно-популярных статей. Благо, поток рушащейся на нас информации приведённым мной отрывком, как вы, наверное, уже догадались, не ограничивается, и охватывает чуть не титанического масштаба (в рамках такого жанра как роман, конечно) подборку материалов. Вот слегка перестарался автор, увлёкся и в этом стиле большую часть книги он, собственно, и выдержал. Будь она чуть живее, будь чуть более приближена не к людям-статьям — пошла бы она, родимая, у меня в избранное. Но в любом случае, не порекомендовать её людям увлекающимся историей (не только Второй Мировой, и уж конечно, не только историей Великой Отечественной) и философией (вам, друзья мои, особо обильную пищу для размышлений даст «Менуэт») я просто не могу. Впрочем, филологи и меломаны тоже получат удовольствие от прочтения. Наслаждайтесь, спасибо за внимание.

Роман «Благоволительницы» Джонатана Литтелла меня заинтересовал сразу, как только я узнал о его существовании. Попытаться залезть в голову ССовцу и понять, как устроена психология палача, в таком увесистом объеме (книга больше чем на 1000 страниц) и скрупулезно описанном историческом контексте — заявка для чего-то действительно интересного и бросающего тебе вызов. Как читательский, так и человеческий. Получилось ли? Ну, однозначного ответа у меня нет. У романа, на мой взгляд, есть и явные достоинства, и недостатки. Времени, проведенном за его чтением, я не жалею, но было не легко, честно признаюсь. Даже не столько из-за бесчеловечности повествуемого, сколько из-за стиля письма автора. Но об этом чуть после.

«Люди-братья, позвольте вам рассказать, как все было».

С таких слов начинает свои мемуары выдуманный офицер СС Максимилиан Ауэ, избежавший послевоенного суда и ныне предающийся воспоминаниям во Франции. Он интеллектуал, гомосексуалист (что?), с детства спит со своей сестрой (да), Орест из древнегреческого мифа, знает несколько языков, доктор права и условный Форрест Гамп в рамках Третьего рейха — пробегает войну от Бабьего Яра и Сталинграда до Аушвица и бункера с Гитлером. Что уже выводит роман из области исследования того, как вчерашний портной с семьей и 3 детьми сегодня может безоговорочно приводить в исполнение приказ об «окончательном решении еврейского вопроса», запихивать людей в печи крематория, насиловать и сжигать все, что представляет угрозу национал-социалистическому будущему. По признанию Литтелла, Ауэ он рассматривал как рентгеновский луч, просвечивающий его подельников вокруг, сознавая его нереальность. И в этом-то и загвоздка, потому что, получается, мы рассматриваем штучный экземпляр и лишь, хорошо, не касаемся, но трогаем за плечи большинство портных-палачей, обнаруживших в себе согласие убивать всех врагов арийской крови. Которыми и давила все живое нацистская идеология. Такими, как мы или наши соседи. Поэтому, как ответ на вопрос «как мы до такого дошли» роман сложно рассматривать, хотя проблема расчеловечивания здесь, конечно, есть.

А как он, Ауэ, доктор права, до такого дошел, довольно прозрачно описано в первые 100 страниц. Он не раскаивается, не чувствует вины, он исполнял свой долг, как бы ни была тяжела его ноша. И хотя и замечает и даже осуждает многие «перекосы» гитлеровской системы, Ауэ, как верное дитя национал-социализма, предан этой безумной идее и готов испить чашу до дна. Ища утешительное подспорье своей аморальности то в греческом понятии судьбы и ответственности за преступление, то тем, что ему просто не повезло родиться в такое время, нам бы, как он заключает, на его месте пришлось бы делать то же самое, то в убеждении, что все начатое нужно доводить до конца.

«С детства я был одержим стремлением к абсолюту и преодолению границ; эта страсть и привела меня к расстрельным рвам на Украине. Я всегда желал мыслить радикально; вот и государство, и нация тоже выбрали радикальное и абсолютное; и что же теперь — пойти на попятный, сказать «нет», предпочесть комфорт бюргерских законов, пресловутую надежность общепринятых норм? Никак невозможно. И если радикальность оборачивается пропастью, а абсолютное — абсолютным злом, следует, в этом я совершенно убежден, идти до конца, широко раскрыв глаза».

Касательно абсолюта, сам Литтелл довел прием безжизненного описания и перечисления всего на свете до чего-то немыслимого. Во многом, из-за этого такой объем. В перерывах между детальным описанием истребления людей и своих сексуальных похождений, Ауэ/Литтелл, не знаю, кому это адресовать, описывает ну просто все. Даже описание дуба в «Войне и мир» читается захватывающе после абзацных конструкций «Благоволительниц», которых здесь, кстати, почти нет — слова выстроены в длинные шеренги предложений, превращающих страницы в дивизии, а то и в армии текста. Выглядит это примерно так:

«Я проснулся туманным берлинским утром в отеле «Адлон», он располагался в историческом районе Доротеенштадт на бульваре Унтер-ден-Линден в близости от Бранденбургских ворот. После ночного обстрела окна выбило, осколки стекла валялись по всему полу. Я вызвал коридорного, приказал найти новые ставни и попросил горячей воды. Он повиновался и через полчаса принес ведро нагретой воды. Ничтожно, но хоть что-то. Я обтерся губкой от бункерной пыли, вымыл лицо и гладко выбрился. Надел чистую форму, спустился в бар, уцелевший от налета, заказал кофе и омлет. Есть не сильно хотелось. В дальнем конце зала я увидел старого знакомого оберфельдфебеля Крацке, знакомого по Житомиру, он меня не заметил. Я сделал три шага и сел за столик, который разделял нас свежевыбеленной стеной. Кофе был отличный, из свежемолотых зерен, наверняка голландских, хотя в Берлине сейчас с такими дефицит. Я позавтракал, потом отправился в «Эден», там теперь собирались все высшие чины СС и РСХА. Штурмбанфюрер Эйхман уже ожидал меня».

А в перерывах между этими перерывами спорит с коллегами о симфониях, Лермонтове, кавказских наречиях, большевизме и евреях, рассуждает о Платоне, античных философах и великой Германии, куда ж без этого. Подход на любителя, но меня ближе к концу это уже начало раздражать.

При этом такая дотошность — несомненный плюс, когда дело доходит до повествования о военных действиях — самых удачных и заслуживающих высшей похвалы страницах. Расстрелы в Бабьем Яру, травля в газовых грузовиках, окоченение солдат в Сталинграде, концлагерная машина смерти и многие другие тяжелые моменты истории переданы без всякого сглаживая углов. В довесок к дотошности идет очень физиологический язык, Литтелл не чурается «нехудожественных» слов, описывает насилие и войну так, как есть: испражнения, зловонный кисло-сладкий запах, прах, кости черепа, ошметки мозгов в грязи, кровь, изнасилования, убитые младенцы о печной косяк, коллаборационисты, цинизм, безжалостность и трупы, трупы, трупы, повешенные, обезображенные, взбухшие от воды и гниения.

Также война передается и через небольшие эпизоды, которые потрясают душу гораздо сильнее, чем методичной отчет о «проделанной работе». Ауэ, прибыв на инспекцию к проведению «акции» в Украине, замечает испуганную маленькую еврейскую девочку, отводит ее к расстрельному рву и отдает СС-овцу со словами: «Будьте к ней добры». Или аушвицкие эпизоды, когда евреев зимой 1945, изнуренных, немытых, с пустыми и отсутствующими глазами без еды и теплой одежды, в одних лохмотьях, пешком погнали погружаться в рабочие эшелоны, в путь длинной 60 км. Или карательные операции в деревнях с происками партизан, иногда успешными. Описаны также и ничуть не лучшим действия НКВДшников, массово расстреливавших заключенных после начала войны, британских и американских войск при наступлении. В «Благоволительницах» вообще большая география: тут и Франция, и Польша, и Германия, и Кавказ, и Украина, и Венгрия. Все это скомпоновано громадной эрудированностью Литтелла и большой исторической точностью, насколько я мог читать у других людей, знакомых с предметом глубже меня.

На сексуальных аспектах героя останавливаться нет никакого желания, это физически противно читать, полагаю, так и задумывалось, и не вызывает у меня ни малейшего интереса. Подчеркну только наблюдение (не мое), что так «ярко» все описывая, Литтелл тем самым проворачивает интересный трюк: чем аморальнее становится падение Ауэ, без любых угрызений совести, тем больнее и безобразнее расплачивается его тело. Смерть его не берет, рассудок не помутняется, и единственным наказанием оказывается бунт собственной плоти, не дающей ему никаких надежд на спокойную осмысленную жизнь, оставив лишь возможность влачить свое жалкое ничтожное существование.

Ад пуст, все бесы здесь.