Цитаты из книги Шум часу

В прежние времена кесарь взимал дань в таких размерах, чтобы только обозначить свою власть: установленный процент, соразмерный твоим возможностям. Но время не стоит на месте, и новые кремлевские кесари усовершенствовали эту систему: теперь дань равняется ста процентам твоих возможностей. Это как минимум.

И от судеб защиты нет. А посему в тридцать лет он сгинет. Старше, конечно, чем Перголези, но моложе Шуберта. И даже самого Пушкина, к слову.

Советская власть всегда больше интересовалась не нотами, а словами: не зря же именно писатели, а не композиторы звались инженерами человеческих душ? Писателей громили на первой полосе, а композиторов на третьей. Это что-нибудь да значило: порой дистанция в две газетные полосы знаменовала границу между жизнью и смертью.

Все чаяния, идеалы, надежды, успехи, наука, искусство, совесть – все приходит к такому концу: ты стоишь у лифта с чемоданчиком, в котором папиросы, смена белья и зубной порошок, и ждешь, когда тебя заберут.

Сильные обычно идут напролом, а кто послабее — протискиваются боком.

Чистота рабоче-крестьянской крови ценилась у советской власти не меньше, чем арийская у нацистов.

Тело остается нервным, как прежде, если не хуже. А дух ныне уже не мечется, но осторожно ковыляет от одной тревоги к другой.

Рабство идейное столь же ненавистно, как рабство физическое.

На будущее мы возлагаем слишком уж большие надежды, все ждем, что оно поспорит с настоящим.

Если верить Ахматовой, при Хрущеве настали "вегетарианские времена". Возможно; хотя для убийства не обязательно прибегать к традиционным способам мясоедских времен - достаточно забить человеку глотку овощами.

К сожалению, он не смог присутствовать на том вечере ленинградских поэтов, когда при появлении Ахматовой слушатели вскочили как один и устроили овацию. Сталин, когда ему доложили, в бешенстве потребовал ответа: "Кто организовал вставание?"

Чем труднее времена, тем настырней руки. Так и норовят схватить тебя за причинное место, отобрать еду, лишить друзей, родных, средств к существованию, а то и самой жизни.

И чиновники, и музыковеды, изучавшие его Пятую симфонию, неукоснительно изрекали один и тот же оборот речи, который больше подошел бы для Революции, равно как и для той России, которая из нее выросла: оптимистическая трагедия.

Максим два раза в жизни видел отца плачущим: на похоронах Нины и при вступлении в партию.

А посему трусом он был, трусом и остался. А посему крутился, как угорь на сковородке. А посему остатки смелости вложил в свою музыку, а трусость полной мерой — в свою жизнь.

С виду трус, а в душе герой. Или наоборот. Нет, обычно с виду трус — и в душе такой же. Впрочем, это слишком примитивно — считать, что человек разрублен надвое, словно топором. Точнее будет так: человек расколот на сотню обломков и тщетно пытается вспомнить, каким образом из них... из него... когда-то складывалось единое целое.

А Жан-Поль Сартр? <...>

Там, у окошка кассы, стоял великий философ и скрупулезно пересчитывал толстую пачку рублей. В те времена авторские гонорары выплачивались зарубежным писателям только в исключительных случаях.

Кому-то требовался «оптимистический Шостакович». Мир утопает в крови и навозной жиже, а ты знай улыбайся. Но у художника другая душевная организация: пессимистическая, нервная. Значит, кому-то требуется отлучить тебя от искусства. Однако людей искусства, которые не имеют ничего общего с искусством, и так расплодилось в избытке! Как говорил Чехов, если вам подают кофе, не старайтесь искать в нем пиво.

На будущее мы возлагаем слишком уж большие надежды, все ждем, что оно поспорит с настоящим.

Вот так любят: не ведая ни страха, ни преград, ни тревог о завтрашнем дне. И ни о чем не жалея впоследствии.

"Это ведь завидное качество - быть нормальным человеком и каждое утро просыпаться с улыбкой."