Цитаты из книги Шантарам. Часть 4

Когда мы любим женщину, то часто не вникаем в то, что она говорит, а просто упиваемся тем, как она это делает. Я любил её глаза, но не сумел прочитать то, что в них было написано. Я любил её голос, но не расслышал в нём страха и страдания.

Наш Викрам ради осуществления этого плана уже кидался с риском для жизни во всякие сумасбродства - как будто сама по себе любовь к этой чудовищной женщине не является достаточным доказательством его полного умопомешательства.

-Жених только что заточил кинжал, которым отец невесты станет учить его уму-разуму, если он будет плохо с ней обращаться. -Хороший обычай, - задумчиво сказал я. -Это не обычай, - поправил меня Кадер со смехом. - Эта идея принадлежит отцу невесты. Никогда раньше не слышал ни о чем подобном. Но если сработает, может стать обычаем.

Когда женщина права, возразить нечего.

Все в мире так извращено, что нам остается только одно — выжить.

В мире и так слишком много всякой печали и горя. Потому-то все и ходят, как неживые.

Я так ее по-настоящему и не полюбил, а потом она ушла от меня в самый последний раз. Однажды она сказала, что я интересуюсь всем, но ничем не увлекабсь всерьез. И она была права.

Каждый гуру и учитель, которого ты встретишь, каждый пророк и философ должен ответить тебе на два вопроса: "Каково объективное, общепризнанное определение добра и зла?" и "Какая связь между сознанием и материей?"

Истина - это не то, что случилось на самом деле, но то, что рассказывает нам, кто мы такие

Никогда-это долго.

Довольство-это миф...

Сколько во мне дьявола? Это очень интимный вопрос. Пожалуй, даже самый интимный из всех, что мне задавали.

Голос - это только половина любви.

Я ударился о землю с такой силой, что провалился сквозь неё в глубокую тьму, где не бывает снов. Падение было бесконечным. И никакого просвета, никакого просвета.

Я мог бы так и остаться лежать лицом в грязь с бешено колотящимся, словно передающим земле свой сейсмический ужас сердцем...

Я смотрел на неё некоторое время, читая рунические письмена в её небесно-голубых глазах. Потом встал, отошёл от стены, обнял её и поцеловал. То был долгий поцелуй: пока он длился, мы прожили вместе целую жизнь — жили, любили друг друга, старели и умерли. Когда наши губы разомкнулись, эта жизнь, где мы могли бы обрести прибежище, сжалась до искры света, которую мы всегда разглядим в глазах друг друга.

Я закатил себе затрещину, чтобы прийти в себя...

Тело мое родилось в Марселе, Лин, но сердце и душа — спустя шестнадцать лет в Генуе.

На рассвете меня разбудили, окатив ведром воды. Вместе со мной проснулась тысяча вопящих ран на моем теле.