Цитаты из книги Two Brothers

Если что,бей напоал,но сначала попытайся не бить вообще

кем бы он ни был,он жрет срет,как все

На банкноте виднелась грустная надпись ученическим почерком: «Вот за эту бумажку я продала свою невинность».

Как ни крути, они на разных общественных полюсах. Один - хозяин, другой - пес. Пусть хозяин очень добрый, собака останется собакой.

— Вот так они действуют, папа. — Фрида отерла глаза. — Не сразу, по капле. Как пытка. Это запретим, то отберем. Даже ты долго верил, что слишком далеко дело не зайдет. Но по капле они продвигались все дальше. И зашли так далеко, что нам и не снилось. Теперь нам запрещено общаться даже друг с другом. Интересно, что дальше? Чем это кончится?

Вольфганг опробовал новую пианистку — русскую эмигрантку Ольгу, уверявшую, что она царевна. Или какая-то княжна. В то время все русские беженки назывались великой княжной Анастасией.

— Фрида, дорогая, в крайней плоти нет ничего худого, когда она на своем месте. — Тон его был нарочито примиренческим, но взгляд испепелял зятя. — Именно, папа! На своем месте. Где же ей лучше, как не на конце пениса? — Это временное пристанище, дорогая, — не унимался отец. — Временное. Господь ее туда поместил, дабы потом ее удалили.

Оба не понимали правительство, которое не способно остановить уличные перестрелки, но озабочено равенством полов.

Я придерживаюсь весьма полезного правила: без крайней необходимости своими соображениями не делиться.

Привет

— Если мы ели твой торт, — сердито прошептала Зильке, которой велели сопроводить новую гостью в туалет, — это еще не значит, что ты в нашей компании. — Если я позволила тебе есть мой торт, то еще не значит, что ты в моей компании, — надменно бросила Дагмар.

До чего прекрасен мир! Только люди в нем ни к черту.

Потом вернулся врач, а с ним старуха-сиделка, которая забрала у Фриды мертвого ребенка. — Возрадуйтесь за него, фрау Штенгель, — сказала нянька, перекрестив безжизненный сверток. — Он избавлен от страданий на этом свете и сразу вкусит счастье мира иного.

— Хочешь сказать, там оплачивают образование? Даже женщинам? — недоверчиво спрашивал отец. — Приходится, папа. Многие мужчины погибли. — Все равно. Женщина-врач? — Жесткая щетка прусских усов, символ незыблемой уверенности, смятенно топорщилась. — Кто ж ей доверится?

Постучали в дверь. Вернее, грохнули, будто собирались выбить филенки. — Неужели обязательно всякий чих превращать в остервенелый штурм? — прошептала Зильке, махнув щеткой по волосам. — Наверное, в гестапо даже чаю толком не выпьют. Непременно битая посуда и расплесканное молоко. А если б затеяли ставить балет, танцевали бы в сапогах.

— Надо искать. Сдохну, но найду среди предков еврея. — Скорее всего, и впрямь сдохнешь, если найдешь, — угрюмо ответил Пауль.

Обитатели смертельной стороны, ныне «евреи», невольно прониклись злобой и горькой обидой на тех, кто пребывал на стороне жизни и теперь назывался «арийцем». Поскольку ни один нацист или даже тихий попутчик не взглянет им в глаза и с ними не заговорит, отверженные выплескивали свои чувства на тех единственных «арийцев», кто еще считал их за людей, — оставшихся друзей-неевреев.