Цитаты из книги Примавера

Итальянцу не обязательно знать, где находятся Прибалтийские республики. Но маленький народ не может обойтись без знания карты мира. Многие немцы даже и не слыхали об Эстонии. Когда по-немецки говоришь Эстлянд, они думают, что речь идёт об Исландии. А ведь немецкие бароны 7 столетий угнетали Эстонский народ. И вдобавок ко всему ещё была гитлеровская оккупация.

- Знаете, - сказала я, - количество воспоминаний всё растёт. Каждый прошедший день превращается в воспоминание. И человек до конца дней своих носит с собой и в себе всё это кладбище воспоминаний. Но с воспоминаниями нельзя поступить так, как с могилами в Кампосанто. Где по прошествии определённого времени выкапываются и уничтожаются остатки трупов, чтобы освободить место для новых покойников.

- И всё могло бы пойти по-иному, если бы не началась война. Но разве же теперь мир? Продержался ли он за все эти годы хотя бы миг? Живёшь все время в тревоге, что новые лисицы своими огненными хвостами снова вот-вот подожгут Землю с какого-нибудь конца. Иногда мне кажется, что мира и не хотят. Может быть, опасаются, что мир приведёт к забвению героических военных подвигов?

- Ведь актрис представляют сидящими в основном перед зеркалом, у ног корзины с цветами, а за дверью толпа поклонников.

Целый день, куда ни ступи, мы попадали во всевозможные эпохи и мифы, перед нами открывались перегруженные украшениями залы и стены.

Баронесса говорила, что эстонцы ленивы и глупы. Что этот маленький народ оскорбительно неблагодарен по отношению к великому немецкому народу, который сделал для эстонцев так много добра.

Смотрели сплошь святых. Каждый век, каждая эпоха по мере необходимости и по своему вкусу увеличивали их число. Все они учили - как жить, руководили - как попасть в рай. Человек превратился в шагающего к раю осла, у которого перед губами держат морковку, чтобы он слушался вожжей.
Но человек был глуп. Он стремился вовсе не в рай, а к Люциферу, там казалось интереснее.

С Константином и Мейлером ходила по книжным магазинам. Бассани, Мастронарди, Солинас, Роб-Грийе, Никос Казандзакис, Ла Муре, Кавабата...
- Хорошие они писатели? - спросила я.
- Откуда мне знать! - сердито встрепенулся Мейлер. - Может быть, лет через 20,30, 40 узнаю.

У итальянцев был Цицерон, и ещё Данте, Петрарка...

Позже, в своей комнате, в своей постели я подумала, что никогда не стану упрекать себя за этот вечер. Не наша вина в том, что мы не принадлежали друг другу. Мы ведь не виноваты, что наша любовь, несмотря ни на что, осталась жива. Мы оказались не в состоянии сопротивляться ей, хотя и пытались.

Поверх моего плеча Мяртэн смотрел на "Примаверу". Весна шла стремительными шагами через апельсиновую рощу. Босая, с цветами в спустившихся волосах. На шее венок из трав. Подол платья полон ветра и цветов. Но в изгибе губ какая-то чёрточка боли, какая-то затаённая забота, и в глазах та же печаль, что и у трёх танцующих граций.

Как можно считать XX век веком цивилизации и культуры, если он совершил столь фантастические преступления против человека? Остаётся только пожелать, чтобы культуру следующего века создавали, не прибегая к обману и насилию.