Цитаты из книги Жестокость

Есть секреты, которые не принадлежат нам, хотя мы и знаем о них.

Врать — это, значит, всегда чего-то бояться.

Не все скажешь людям. И не во все они поверят.

Учат, как стригут — всех под одну гребенку.

На всяком деле должен быть крепкий мужчина, чтобы его слушались без крику и визгу и понимали, что он на своем месте.

И так постоянно: мысли о близком и дальнем, о будущем и настоящем шли почти одновременно в нашем сознании. О будущем мымдумали даже чаще, взволнованнее, чем о настоящем.

Мысли разные лезут в голову, но я по опыту знаю, что нельзя давать волю даже мыслям, чтобы потом не было стыдно. Это хуже всего - заранее перетрусить. Надо уж как-нибудь перетерпеть.

... мы прочитали за короткий срок немало книг. И чем больше мы читали, тем сильнее чувствовали, как нам не хватает образования. А раньше мы этого не замечали. Нет, неправда, замечали, чувстовали. Но не так, как теперь, когда постепенно пристрастились к чтению.

- Нос у него мировой, - засмеялся я. - И уши музыкальные... - Не вижу ничего смешного, - посмотрел на меня Венька. - Если только на нос и на уши обращать внимание, можно больше ничего не заметить. Если к тому же завидуешь человеку...

- Ты какой-то вроде тоскливый. Дела, что ли, неважные на твоей службе? - Мыслящий человек всегда печален, - сказал Узелков. - Вам это, разумеется, не понять. Вы, так сказать, выполняете простые функции. Других интересов, как я догадываюсь, у вас нет. Духовная жизнь вам, иначе говоря, недоступна. Вы ведь даже книг не читаете... - Понимаешь, некогда. И читать некогда, и скучать некогда. Прочитаешь что-нибудь, что по делу надо, - и все. А этого, конечно, мало...

Вот загадка для младшего возраста: что делать, если на тебя напал медведь, а стрелять тебе нельзя?

За рекой, в темноте, вдалеке, как всегда, вспыхивали и гасли огоньки.

Они гасли и вспыхивали до меня, до дня моего рождения, и, наверно, так же будут вспыхивать и гаснуть после того, как я уйду отсюда, постарею, умру или когда меня убьют.

Всю жизнь – по сю пору – смена времен года наполняет меня не только радостью, но и неясной тревогой по поводу каких-то неоконченных дел, которые надо было закончить еще вчера, еще в начале зимы. И вот уже наступает весна, вот уже завтра стает весь снег, проклюнутся набухшие почки на деревьях, зазеленеет земля. А чего-то важного я так и не сделал: не отослал деньги матери, не дочитал каких-то книг, не отдал в починку сапоги, не осуществил серьезных замыслов.

Я потом часто думал, что люди в большинстве случаев одинаково несправедливо и любят и не любят друг друга. Возможно, что и Узелкова мы не любили несправедливо и поэтому упорно старались не замечать его достоинств, которые, быть может, заметила Юля Мальцева. Ведь какие-то достоинства у него были.

– Ну, уж это совсем ерунда какая-то! – возмутился Венька. И спросил: – Что такое пессимизм?

– Учиться надо, – сказал Узелков. – Учиться, а не заниматься пикировкой.

Начальник наш, бывший цирковой артист, потерявший на гражданской войне два ребра, три пальца левой руки и волей случая заброшенный в Сибирь, безумно любил тишину и постоянно повторял по любому поводу:

– Власть чего от нас требует? Власть требует от нас внимания. Мы где работаем? Мы работаем в органах. В каких органах? В органах Советской власти. Значит, что? Значит, должно быть все как следует…

...а мне всегда казалось, что он знает больше, чем говорит. Говорит он обычно редко и чаще как-то отрывисто, затрудненно, будто тут же додумывая и желая не столько собеседнику, сколько самому себе объяснить что-то сильно тревожащее его душу.

На всяком деле должен быть крепкий мужчина, чтобы его слушались без крику и визгу и понимали, что он на своём месте.