Цитаты из книги По Руси

А через несколько дней и Егоршин перевелся на другую станцию.

— Это, брат, не поможет тебе, — сказал ему Колтунов, помощник начальника станции, прощаясь с ним. — Тебе в землю надобно переводиться; от горя никуда, кроме как в землю!..

— Выучился водку пить, — пошел в университет, в Казань, — рассказывал он, и его серые глаза уныло зеленели. — В нетрезвом состоянии души надел профессорову шубу, шапку и пропил сию арматуру. Потеха! Ну, мне предложили освободить университет. Ушел, лет пять присматривался к разным делам и незаметно очутился женат. С того времени — стоп машина!

Книги были для нас просветами в мир действенной жизни из мира мертвой пустоты.

Нечем жить, — это, кажется, самое жуткое ощущение, испытанное мною.

Нехорошо видеть человека, когда он плачет…

— Скотина! — ворчал телеграфист, выстукивая отправление, — Приятель! Все мы приятели до первого вкусного куска.

Как хорошо смотреть в книгу и видеть перед собою другую жизнь!..

— Англичан?
— Да.
— Ну, значит, врет! Англичанин правду никогда не скажет.

— Чего я не понимаю — так это стыда! Например: при одной женщине можно ходить голым, а отчего же при трех — стыдно?

Жизнь, как бабу, обмануть надо, надобно уметь зубы заговорить ей.

Когда повариха сама на стол подает — пельмени вкуснее!

— Почему мне делается скучно, когда я выпью?

Я никогда не видал человека, который обманывал бы сам себя с таким увлечением, с таким удовольствием.

— Жизнь никому не в радость, — зудит Гарри-Лохов, барабаня пальцами по моему локтю. — Жизнь требует воображения. Находясь в церкви, воображаешь себя первым грешником, может быть, самым поганым человеком, и это — приятно для души. Это — обжигает нас. В театре воображаешь себя играющим влюбленного злодея или вообще героем. Но — каждый день в театр или в церковь не пойдешь, и остается жизнь, нуждающаяся… так скажу, в пополнении.

Иду и грустно думаю о русском человеке, — артистически умеет играть роль несчастного этот человек!

Очень любит смеяться тихим, слезно всхлипывающим смехом и, так как жизнь не удалась ему, любит философствовать.

Дюма-отец — для Панашкина величайший ум. Дмитрий Павлович прочитал все его романы по два и по три раза. А когда я уговорил его прочитать «Записки охотника», — он возвратил мне книгу, недоуменно посмеиваясь и говоря:

— Чего тебе тут нравится? Это, брат, неинтересно, как настоящая жизнь…

Всякая женщина любви достойна; женщина, брат, самое лучшее божье сочинение…