Цитаты из книги Ася

И я сам — что стало со мною? Что осталось от меня, от тех блаженных и тревожных дней, от тех крылатых надежд и стремлений? Так лёгкое испарение ничтожной травки переживает все радости и все горести человека — переживает самого человека.

Я посмотрел на неё как дурак — и вышел вон.

Я не могу на ней жениться, — решил я наконец, — она не узнает, что и я полюбил её.

…Самое изменчивое лицо, какое я только видел.

У ней ни одно чувство не бывает вполовину.

У счастья нет завтрашнего дня; оно не помнит прошедшего, не думает о будущем; у него есть настоящее - и то не день, а мгновение

Я ревновал, я сознавал свое ничтожество, я глупо дулся и глупо раболепствовал – и все-таки непреодолимая сила влекла меня к ней – и я всякий раз с невольной дрожью счастья переступал порог ее комнаты.

Сладко быть единственным источником, самовластной и безответной причиной величайших радостей и глубочайшего горя для другого – а я в руках Зинаиды был как мягкий воск.

Я знавал других женщин – но чувство, возбужденное во мне Асей, то жгучее, нежное, глубокое чувство, уже не повторилось.

...человек не растение и процветать ему долго нельзя. Молодость ест пряники залоченые, да и думает, что это-то и есть хлеб насущный; а придёт время - и хлебца напросишься.

ни одни глаза не заменили мне тех, когда-то с любовию устремленных на меня глаз, ни на чье сердце, припавшее к моей груди, не отвечало мое сердце таким радостным и сладким замиранием!

Ее взор часто останавливался на мне; сердце мое тихо сжималось под этим загадочным взором. Она казалась спокойною – а мне, глядя на нее, все хотелось сказать ей, чтобы она не волновалась. Я любовался ею, я находил трогательную прелесть в ее побледневших чертах, в ее нерешительных, замедленных движениях – а ей почему-то воображалось, что я не в духе.

Она была очень хороша
собой и умна, кокетничала со всеми

Вчера, когда я плакала перед вами, если б вы мне сказали одно слово, одно только слово – я бы осталась. Вы его не сказали. Видно, так лучше… Прощайте навсегда!

Самолюбивая до крайности, она привлекала меня, даже когда я сердился на нее.

Вблизи иной вальс никуда не годится – пошлые, грубые звуки, – а в отдаленье, чудо! так и шевелит в вас все романтические струны.

Я прошел мимо куста, где пел соловей, я остановился и долго слушал: мне казалось, он пел мою любовь и мое счастье.

Наконец, я встал, на цыпочках подошел к своей постели и осторожно, не раздеваясь, положил голову на подушку, как бы страшась резким движением потревожить то, чем я был переполнен…

«Лесть и трусость — самые дурные пороки»