Цитаты из книги Былое и думы

Верил ли он сам? Я полагаю, что немного верил, по привычке, из приличия и на всякий случай.

Я давно любил, и любил страстно, Ника, но не решался назвать его «другом», и когда он жил летом в Кунцеве, я писал ему в конце письма: «Друг Ваш или нет, еще не знаю». Он первый стал писать мне ты и называл меня своим Агатоном по Карамзину, а я звал его моим Рафаилом по Шиллеру.

Боязнь касаться словом своих чувств

Архитектуральный, монументальный характер итальянских городов, рядом с их запущенностью, под конец надоедает. Современный человек в них не дома, а в неудобной ложе театра, на сцене которого поставлены величественные декорации.

Народы, искупающие свои независимость, никогда не знают, и это превосходно, что независимость сама по себе ничего не дает, кроме прав совершеннолетия, кроме места между пэрами, кроме признания гражданской способности совершать акты - и только.

«Не любит романский мир свободы, он любит только домогаться ее; силы на освобождение он иногда находит, на свободу – никогда» (с) А.Герцен – «Былое и думы», часть 5я

«Был ли я так последователен, как Фогс – и в жизни, трезво ли я на нее смотрел? Теперь мне кажется, что нет. Да я не знаю, впрочем, хорошо ли начинать с трезвости; она не только предупреждает много бедствий, но и лучшие минуты жизни» (с) А.Герцен – «Былое и думы»

Трудных наук нет, есть только трудные изложения, т.е. неудобоваримые.

Чем развитее народ, тем развитее его религия, но с тем вместе, чем религия дальше от фетишизма, тем глубже и тоньше проникает в душу людей. Грубый католицизм и позолоченный византизм не так суживает ум, как тощий протестантизм; а религия без откровения, без церкви и с притязанием на логику почти не искоренима из головы поверхностных умов, равно не имеющих ни довольно сердца, чтобы верить, ни довольно мозга, чтобы рассуждать

Талант воспитания, талант терпеливой любви, полной преданности, преданности хронической, реже встречается, чем все другие. Его не может заменить ни одна страстная любовь, ни одна сильная сильная доводами диалектика.

История не возвращается;жизнь богата тканями,ей не нужны старые платья.

Для меня во всем этом есть что-то печальное, трагическое – точно этот мир живет кой-как в ожидании, что земля расступится под ногами, и ищет не устроиться, а забыться. Я это вижу не только в озабоченных морщинах, но и в боязни перед серьезной мыслью, в отвращении от всякого разбора своего положенья, в судорожной жажде недосуга, внешней рассеянности.

Сколькими несчастьями было бы меньше в моей жизни… сколькими ударами, если б я имел во всех важных случаях силу слушаться самого себя… <…> Отдаваясь по удобовпечатлительности, я тотчас останавливался – мысль, рефлекция и наблюдательность всегда почти брали верх в теории, но не в практике.

Крайности ни в ком нет, но всякий может быть незаменимой действительностью...

Один разум долготерпелив и милосерд, потому что он понимает.

Появление людей, протестующих против общественной неволи и неволи совести, - не новость; они являлись обличителями и пророками во всех сколько-нибудь назревших цивилизаций, особенно когда они старели. Это высший предел, перехватывающая личность, явление исключительное и редкое, как гений, как красота, как необыкновенный голос. Опыт не доказывает, чтоб их утопии были осуществляемы.