Цитаты из книги De infiltrant

— В нашей стране что ни день разрушают профсоюзы, мистер Сторроу. Нам указывают, с кем мы имеем право поддерживать связи, а с кем — нет. Когда мы им нужны, они говорят о семье. А когда они нужны нам, они говорят об экономической ситуации. Смотрите, вот моя жена, сэр. Вот мой друг. А вот я сам. Мы — отверженные, сэр, и поодиночке, наверное, захлебнулись бы. Но вместе мы — сила. Дождемся ли мы, чтобы денежные мешки наконец сумели это понять? — Они этого никогда не поймут, — возразил Сторроу. — Ваша борьба стара как мир, и она никогда не завершится. Никто не выкинет белый флаг, не признает своего поражения. Вы всерьез полагаете, что Ленин чем-то отличается от Дж. П. Моргана? Что вы, окажись в ваших руках абсолютная власть, вели бы себя иначе? Вам известно, каково главное различие между богами и смертными? — Нет, сэр. — Боги не помышляют о том, чтобы сравняться со смертными.

Он слышал, как люди говорят, что он не кичится своей властью и силой, но он-то всегда искренне считал, что любое внешнее проявление силы — не более чем безудержное выпячивание эгомании, болезненного индивидуализма. А поскольку все эгоманьяки в глубине души напуганы и неуверенны, они проявляют свою «силу» на самый что ни на есть варварский манер, чтобы окружающий мир, упаси господи, не догадался. Ну не кошмар ли, все это нынешнее противостояние «сильных» и «бессильных», эта абсурдная битва, разгорающаяся сейчас в городе — в его любимом городе, и битва, кажется, худшая со времен октября 1917-го.

— Вы, сэр, не признавали за этими людьми основополагающих прав трудящихся. Вы упорно не соглашались поднять им зарплату выше прожиточного минимума, обеспечить им сносные условия работы и сна, а кроме того, требовали такой продолжительности смен, что подвергалась угрозе не только их собственная, но и общественная безопасность. И теперь вы восседаете перед нами как судья. Это низкий поступок, сэр. Кроме ваших заявлений, нет ничего, что позволило бы усомниться в преданности этих людей интересам населения нашего великого города. Они не покидали свои посты, не отказывались выполнять профессиональный долг. Будь у вас свидетельства обратного, вы бы их уже нам представили, не сомневаюсь. Единственный проступок, который совершили эти люди, — и прошу заметить, я употребляю слово «проступок» в ироническом смысле, — состоит в том, что они отказались склонить головы перед вашим желанием запретить им вступать в общенациональную профсоюзную организацию. Кроме того, простой взгляд на календарь подскажет: ваша новая редакция параграфа тридцать пять сделана с подозрительной поспешностью, и я более чем уверен, что любой судья на планете сочтет это хитростью. — Он повернулся к обвиняемым и журналистам, расположившимся сзади, изящный в своем великолепном костюме и с копной белоснежных волос. — Я не собираюсь защищать этих людей, поскольку здесь нечего защищать. Сегодня в этой комнате подвергается сомнению не их приверженность американским ценностям и патриотизм, — прогремел Вэхи, — а ваша, сэр!

Сколько людей потеряли массу драгоценного времени и энергии, искренне считая, что они в состоянии управлять собственной судьбой, хотя на самом-то деле мир продолжал совершать свои курбеты вне всякой зависимости от их воли. Да что там, достаточно вспомнить эту ужасную заграничную войну, чтобы увидеть всю глупость принятия опрометчивых решений. Да и любых решений. Ты только подумай, не раз хотел сказать Эндрю Питерс своей Старр в такие вот предвечерние часы, как сейчас: подумай, как все могло бы повернуться, если бы после гибели Франца Фердинанда австрийцы воздержались от бряцания клинками и сербы поступили бы точно так же. Подумай, какую глупость отмочил Гаврило Принцип, убив эрцгерцога. А теперь потеряно столько жизней, обезображено столько земли, и ради чего? Если бы возобладали не такие горячие головы, если бы у людей хватило терпения удержаться от поспешных действий, их соотечественники перекипели бы, переключились бы на другие мысли и занятия… В каком славном мире мы бы тогда жили сегодня. Потому что именно война отравила умы множества молодых людей мыслями о пресловутом самоопределении. Этим летом цветные, недавно сражавшиеся за океаном, как раз и стали главными агитаторами, вызвавшими беспорядки, те самые беспорядки, из-за которых в Вашингтоне погибли их же сородичи. То же самое произошло в Омахе, а самые ужасные события такого рода — в Чикаго. Не то чтобы Питерс оправдывал поведение белых, которые их убивали. Нет, едва ли. Однако причины налицо: цветные пытаются поколебать стабильность, внести сумятицу. А людям не нравятся перемены. Им не нравятся потрясения. Они хотят наслаждаться прохладными напитками в жару и любят, чтобы обед подавали вовремя.

— Вы поднаторели в красноречии, Коглин. — Спасибо. — Это не комплимент. Если отбросить все эти сантименты насчет «солидарности трудящихся», скажите, кто может гарантировать, что после забастовки у моих восьмидесяти тысяч попрежнему будет работа? Вы видели последние цифры по безработице? Почему бы безработным не занять места моих ребят? И что, если ваша забастовка затянется? Кто тогда будет кормить семьи выброшенных на улицу, если у них появится время на чтение книжек детям? У ребятишек бурчит в животе, а им читают сказочки. Вы спрашиваете: «Почему бы и нет?» Тому есть восемьдесят тысяч причин. Плюс их родные и близкие. В кабинете было прохладно и сумрачно, жалюзи были лишь чуть-чуть приоткрыты, и единственным источником света в комнате служила небольшая настольная лампа возле локтя Рафельсона. Дэнни встретился с ним глазами и стал ждать, пока тот выскажется до конца, чувствуя, что втайне тот сам чего-то от него ожидает. Рафельсон вздохнул: — И все-таки, могу вас заверить, я эту акцию поддержу. Дэнни подался вперед: — Теперь моя очередь спросить почему. Рафельсон подергал жалюзи, добившись того, чтобы их полоски стали пропускать чуть больше света этого сырого дня. — В нашей борьбе наступил поворотный момент, — объявил он. — За прошедшие два десятилетия мы добились больших успехов, главным образом благодаря тому, что в некоторых больших городах нам удалось застать Крупный Капитал врасплох. Но теперь Крупный Капитал поумнел. Он занимается подтасовками, пропихивает свои формулировки. Вы уже не трудящийся, который борется за свои права. Теперь вы большевик. Вы подрывной элемент. Не нравится восьмидесятичасовая неделя? Значит, вы анархист. Ведь только коммунисты требуют выплат за нетрудоспособность. — Он махнул рукой в сторону окна. — Сказочки на ночь любят не только дети, Коглин. Все мы их любим. Нам нравятся простые убаюкивающие истории. Крупный Капитал именно так сейчас и делает: рассказывает Труду более приятную сказку, чем мы. — Он улыбнулся. — Может быть, наконец-то нам представилась возможность переписать ее на свой лад.

— Они не хотят нам платить, — говорил Дэнни. — Не хотят, чтобы мы обеспечили своим детям приличное жилье, дали им приличное образование. А когда мы жалуемся, они навешивают на нас клеймо коммунистов и мятежников. Они запугивают общественность тем, что мы станем бастовать. И если до этого когда-нибудь и правда дойдет, они смогут сказать: «Мы предупреждали». Они хотят, чтобы ради них мы истекали кровью, джентльмены. А когда мы это делаем, они бросают нам дешевенькие бинты и вычитают из жалованья пять центов. Зал заревел. Томас отметил, что теперь уже никто не смеется. Взглянул на сына и подумал: «Да, ты угодил в самую точку». — Они смогут победить, — вещал Дэнни, — только если мы сами попадемся в их ловушки. Если мы хотя бы на секунду поверим их вранью. Поверим, что мы в чем-то ошибаемся. Что просить соблюдения основных прав человека — это почти мятеж. Мы получаем зарплату ниже прожиточного минимума, джентльмены. Они говорят, что мы — «незаменимые», но почему же они обращаются с нами так, словно заменить нас легко? Возьмем, к примеру, вожатого трамвая. Похоже, он вдвое незаменимее, раз получает вдвое больше нашего. Он может прокормить семью, и он не вкалывает по пятнадцать дней подряд без единого выходного. У него нет смен, которые длятся по семьдесят два часа. И в него даже не стреляют, насколько я мог заметить. Теперь все рассмеялись, и Дэнни позволил себе улыбнуться. — Его не пыряют ножом и не избивают хулиганы, как Карла Макклари на прошлой неделе на Филдс-корнер. Верно? В него никто и не думает стрелять, как в Пола Уэлча во время первомайского бунта. Он не рискует жизнью каждую минуту, как все мы рисковали во время эпидемии гриппа. Или рискует? — Нет! — закричали все, воздевая вверх кулаки. — Мы выполняем всю грязную работу, джентльмены, но мы не просим особого обращения. Мы просим лишь справедливости. Чтобы с нами обращались как с людьми. Не как с лошадьми, не как с собаками. Как с людьми.

— Томас, все очень просто: я тут поговорил с нашими избирателями, и выясняется, что, если полиция осмелится забастовать, город соберет в кулак все свое недовольство — из-за безработицы, высокой стоимости жизни, войны, ниггеров, которые являются с Юга и захватывают рабочие места, да и просто из-за того, что каждое проклятущее утро приходится вставать ни свет ни заря, получая за это гроши, — и обрушит эту ярость на городские власти, да-да. — Город восстанет, — пояснил Клод. — Как Монреаль. А знаешь, что происходит, когда люди вдруг видят толпу, внутри которой, как выясняется, они живут? Им это не нравится. Они хотят, чтобы за это кто-то поплатился. На выборах, Том. Всегда — на выборах.

На войне умирали миллионами. За чьи-то чужие владения. А теперь, на улицах всего мира, эта битва продолжается. Сегодня в Бостоне. Завтра — еще где-нибудь. Бедняки сражаются с бедняками. Как всегда и было. Он вдруг осознал: это никогда не изменится. Он посмотрел вверх, на черное небо, усыпанное блестками. Блестки, ничего больше. А если за ними и скрывается Господь, значит Он лгал. Он обещал кротким, что они наследуют землю. Но это не так. Они наследуют лишь маленький клочок земли, который унавозят собой. Вот ведь штука.

В утреннем «Трэвелере» поместили фотоочерк, занявший несколько страниц — с четвертой по седьмую включительно. Хотя Бейб пришел в бешенство оттого, что власти до сих пор не отчитались в поимке виновных, ярость его быстро погасла, сменившись щекочущим чувством в затылке, которое вызвало у него зрелище разрушений: целый район, буквально раздавленный, залитый этой черной жижей. За снимками искореженного пожарного депо следовали фото трупов, сложенных вдоль Коммершел, точно буханки ржаного хлеба, и еще — фотография двух санитаров Красного Креста, прислонившихся к карете «скорой помощи», один закрыл лицо рукой, во рту папироса. А вот пожарные, вытянувшись цепочкой, разбирают завалы, чтобы добраться до своих коллег. Дохлая свинья посреди площади. Старик сидит на крыльце, подпирает голову кулаком, с которого капает темная жижа. Тупик, где черный поток доходит до дверных молотков, на его поверхности плавают камни, доски, осколки стекла. И люди, люди. Копы, пожарные, врачи, иммигранты — женщины в платках, мужчины в котелках, — и у всех одно и то же выражение на лице: как такое могло случиться? В последнее время Бейб у многих видел это выражение лица. И часто вызвано оно было не каким-то конкретным несчастьем, а жизнью вообще. Словно люди брели по здешнему безумному миру, пытаясь не отставать, идти с ним в ногу, хотя знали, что им это не удастся, никогда не удастся. Поэтому у них было такое чувство, что мир вот-вот накатит на них сзади, подомнет их под себя и в конце концов отправит их в мир грядущий. В мир иной.

Пятнадцатого января 1919 года, в полдень, в бостонском Норт-Энде взорвался резервуар с черной патокой-мелассой, принадлежавший Американской индустриальной алкогольной компании. Беспризорного ребенка, стоявшего рядом с резервуаром, мгновенно разорвало в клочья, а затем патока покатилась высоченной волной на трущобы. Дома валились. В эстакаду надземки, проходящую вдоль Коммершел-роуд, врезался кусок металла размером с грузовик. Середина эстакады обвалилась. Домик пожарного депо протащило по площади и перевернуло. Один пожарный погиб, дюжина получила ранения. Причина взрыва оставалась неясной, однако мэр Эндрю Питерс, первым из политиков прибывший на место, заявил, что сомневаться не приходится: виновны террористы.