Цитаты из книги Убойная фарцовка

– Жестоко. Но рационально, – кивнула Лиза. – И все-таки я не понимаю. Они же в советских школах учились. По нашим улицам ходили. Ну откуда такое?!

– Социопаты. Термин такой есть. Не слишком в советской психиатрии приветствуемый.

– Слышала, – кивнула Лиза.

– Главная черта социопата – классический эгоцентризм. Все в мире существует лишь для того, чтобы его тешить. Его тело. Его желудок. Но главное – его безграничные самолюбие и самомнение. Люди для него – лишь фигуры в игре и инструменты. Нет чужой боли, чужих чувств, зато его боль имеет воистину глобальное значение. Сталкиваясь с тем, что мир может давать сдачи, социопат искренне удивляется: а нас-то за что? Они обладают мимикрией, легко сходятся с людьми, способны даже вызвать симпатию, но при одном условии – если им это нужно.

– Ну, таких в последнее время пруд пруди, – хмыкнула Лиза. – Люди все больше общаются по принципу: он мне выгоден.

– Можно сказать, что общество в какой-то мере заболевает социопатией. Но это лишь красивое сравнение. На самом деле эти чудовища, слава богу, пока еще редки. И их психика не поддается никакой коррекции. Бывает, что их тянет к себе подобным, хотя ни о какой любви и привязанности речи идти не может. Они просто не способны чувствовать другого человека… Их нельзя перевоспитать – это все врожденное. Им только можно указывать жесткие рамки существования и за попытки выйти за них бить нещадно. А если они вкусят человеческую кровь – тут только отстреливать, потому что они не остановятся. Такие никакого права на жизнь не имеют.

– Ну а ты хоть немножко допускаешь, что он прав?

– Он прав, Миша… У меня давно складывается ощущение, что верхушка решила сдать страну.

– Что?

– Сдать завоевания социализма. Повернуть все назад. Влиться в главное мировое русло.

– Сдать социализм? Зачем?!

– Некоторые считают, что он неэффективен и неконкурентоспособен, что заведомая чушь. У остальных в основе тупо шкурный интерес. Чтобы владеть не должностью и госдачей, которые у тебя отберут в пять секунд, а собственностью, капиталом и недвижимостью.

– Насколько все это реально?

– Ты не замечаешь? Подросла молодая партийная поросль, у которой на мордах написано – дайте нам владеть, а не подчиняться… Скоро пойдет большая качка. Андропов болен и долго не протянет. А его идеи по мягкой и постепенной трансформации системы и вхождении ее в мировое сообщество угробят его же воспитанники, которые захотят всего и сразу. И будет то, о чем говорил математик. И мы, счастливые и наивные, уже не в силах ничего остановить… Это все в воздухе витает. Ты не чуешь запах озона? Как перед грозой?

– Еще как чую. Только что делать?

– Держаться. Все равно нам в итоге придется наводить порядок…

– Где силы взять?

– В своем деле. Выполняй его честно. Вон, убийство Богатырева раскрыли. Молодцы. Многие вам за это сказать спасибо хотели бы… Главное – честно выполнять свое дело… И быть готовым однажды броситься с последней связкой гранат под танк…

– Можно поспорить, – покачал головой Уланов.

– А вы не спорьте. Просто представьте, что будет, если начнется настоящий кризис? Во всем у счастливых иждивенцев сразу станет виновата страна, которая просто будет разрушена под их аплодисменты. Мы, такие милые и славные, не выдержим испытания. А после этого счастливыми нам уже не быть. Многим вообще не быть и не жить. – Тень набежала на лицо старого математика.

– Войну выдержали, – возразил Уланов.

– А это будет другая война, – сказал Буров. – Не пулями, а искушением. И наивным счастливым душам в ней не победить.

– Это вы так вот просто похоронили нашу страну? Лишили ее будущего?

– Россию будущего лишить невозможно. Оно будет. Просто жесткое. Возможно, кровавое…

– Войны только не хватает, – кивнул Георгий Петрович. – Афганистана вам мало?

– Афганистан? Мелкий колониальный конфликт. Несколько тысяч молодых людей с вьетнамским синдромом – мол, мы воевали, а вы в тылу жировали, поэтому сопьемся назло стране, которая нас посылала на войну. Это не та война, которая способна вызвать тектонический сдвиг. Будет настоящая встряска. Может, оно и к лучшему. Еще Гитлер говорил: нация за двадцать лет без войны деградирует.

– Нашли авторитета, – хмыкнул Георгий Петрович.

– Авторитет. Он не тот клоун, как его рисуют. Знал толк в некоторых вещах. Так что железные времена смоют с нас счастливую наивность и иждивенчество. И предстанет миру опять, как было всегда, русский ратник во всеоружии.

– А светлое будущее? – спросила завороженная жутковатым рассказом Вероника, которая так и держала в пальцах ягоду клубники, забыв о ней.

– Будет. Когда захребетное наивное счастье станет счастьем выстраданным. И тогда встанет в головах все на место – кто мы и зачем мы… А вообще, хоть КГБ и не одобрит, скажу: Бог с Россией. Не пропадем.

– Это почему наш СССР должен развалиться? – возмутилась Катя, еще не привыкшая к манерам математика.

– Причина простая. Счастье.

– Какое счастье? – удивился Георгий Петрович.

– Обычное счастье, – улыбнулся Буров. – Мы живем слишком счастливо.

– Ну да, – хмыкнула Катя, уже полгода раздумывавшая, как перекрутиться с деньгами и все-таки купить югославскую стенку, на которую подходила длинная очередь в мебельном магазине.

– Поверьте, я поколесил по миру, – произнес Буров. – Знаю, как там, за рубежом. И авторитетно заявляю – более уравновешенной, спокойной и достойной жизни нет нигде.

– По товарам народного потребления такого не скажешь, – возразила Катя.

– Товары, – усмехнулся Буров. – Тряпки, кухонные комбайны, магнитофоны – это все такая ерунда. Откалибровать при определенной настойчивости и технократическом подходе нашу экономическую систему, которая может концентрировать все ресурсы на определенных прорывных участках, проблем не составит. Погубит нас не экономика, а всеобщее счастье.

– В чем же оно?

– Мы знать не знаем, что такое бешеная жизнь в условиях тотальной конкуренции. Что такое вечная погоня за деньгами, благами цивилизации, как во всем мире. Что такое невостребованность. Государство нам не даст пропасть, заболеть, умереть. Зато даст все возможности развиться творческому началу. Найти специальность по душе.

– Тогда почему мы при такой радости должны развалиться? – не отставала Катя.

– Потому что счастливые люди – это страшная разрушительная сила.

– Парадокс какой-то, – отметил Уланов.

– Почему? Счастье – это расслабленность, наивность и беззащитность. Мы не за железным занавесом, мы за каменной стеной, которой отгородились от всего мира. Нам все всё должны уже по факту рождения. Мы пользуемся счастьем, за которое не боролись, и воспринимаем его как данность. А когда у нас чего-то нет – импортного гарнитура и машины, – нас это страшно бесит – как же о нас не позаботились. Эдакое иждивенчество.

– Ну, вы расписали, – поморщилась Катя.

– Весь мир живет другими законами – ты отвечаешь за себя сам, и твое счастье в твоих собственных руках. Его надо вырвать, пусть даже с мясом. И рано или поздно тот мир придет сюда. Счастливых людей легко обмануть, напугать. Сломать. Несчастные же уже напуганы и ждут только худшего.

Борьба с сокрытием преступлений – единственное, что полезного делалось сейчас в МВД. Министр обязал регистрировать все, пообещав, что не будет административных кар. Результат не заставил себя долго ждать – статистика преступности убедительно пошла вверх. Интересно, насколько этих новаций хватит? И как скоро снова начнут пинать за рост количества преступлений, падение процента раскрываемости и принуждать к укрывательству? А что именно так и будет, Уланов был уверен. Вся милицейская система стоит на мощном фундаменте отчетов, справок и процентов раскрываемости. Другую никто еще не придумал.

Контрабанда была с самых первых дней советской власти. В НЭП по своим масштабам она стала значимым элементом экономики, несмотря на то что за нее расстреливали. Потом чуть приутихла, хотя худо-бедно и по морю, и по суше текли тоненькие ручейки. Она напрямую зависела от объемов контактов с зарубежьем. А контакты с каждым годом росли, в том числе гуманитарные.

Настоящий прорыв произошел с начала массового выезда евреев на Землю обетованную. Нужно заметить, что часто уезжали люди по советским меркам очень богатые – среди них и завмаг, и товаровед, и профессор. Бросали большие квартиры, нажитое имущество – вывозить разрешалось не много. А что делать, когда все вещи распроданы, деньги получены, а вывезти законно ничего не дадут? Конечно, попытаться вывезти незаконно.

И тут уж контрабанда расцвела, как белые акации – цветы эмиграции. Сразу появилось множество народу, готового оказать свои услуги. В этом были замешаны и советские загранработники, и западные дипломаты. На кону теперь уже стояли не пара магнитофонов, а приличные деньги. Говорят, сложились даже некоторые таксы. Портфель ценностей вывезти за рубеж по дипломатической почте стоило пять тысяч рублей – деньги для СССР немалые.

Те из эмигрирующих из Союза, кто не имел надежных каналов, везли всё на свой страх и риск, демонстрируя недюжинную смекалку. Двойное и тройное дно чемоданов, выдолбленные в ножках столов тайники, вмонтированные в бижутерию настоящие драгоценные камни – чего только не было. Ходила в народе анекдотичная история: таможенники несколько дней искали драгоценные металлы, которые, по информации КГБ, бывший гражданин СССР намеревался незаметно вывести на новую родину. Таможенники просветили рентгеном каждую сумку и пакет, несколько раз разобрали и собрали старую мебель, упакованную в деревянные ящики. Ничего не нашли и дали зеленый свет. Потом выяснилось, что ящики были заколочены гвоздями из чистой платины… А однажды рижская таможня рентгеном просветила у эмигранта неприметный сувенирный деревянный топорик, и в тайнике, в ручке, нашлись две тысячи маятников наручных часов.

Глядя на все это, создавалось впечатление, что человечество просто разделилось, и его части покатились по разным колеям. В одной – получившие прекрасное образование граждане баловались икоркой, гаванским ромом, качественными продуктами, получали бесплатные квартиры и медпомощь, но ходили в пыточных ботинках «Скороход», по дизайну и комфорту недалеко ушедших от кирзовых сапог. В другой – люди, часто безработные, образованные через пень колоду, жрали химию, зато щеголяли в фирменных джинсах с магнитофонами «Шарп» на плече, катались на собственных машинах и вдоволь смотрели по видакам фильмы про космических монстров. Обе части имели право на существование, но есть одно обстоятельство: когда у тебя нет фирменных джинсов, а очень хочется, – они неожиданно затмевают все остальное. Поэтому советские люди бродили по комиссионкам и фарцовщикам, платили бешеные деньги и кляли эту страну, которая не может всего этого дать.

Папаша не стал мудрствовать лукаво и толкать сынулю в МГИМО или МГУ. Пустил его по проторенной тропе – в Институт советской торговли имени Плеханова, знаменитую Плешку, эдакую главную площадку по подготовке торгашей, которым вскоре предстоит взвалить на свои плечи всю неподъемную тяжесть распределения дефицита в СССР. Институт подготовил целую плеяду заключенных лучших исправительно-трудовых учреждений Союза. Если разобраться, в процентном отношении зеками там становилось народу не меньше, чем в иной подзаборной компании или на воровской малине. В основном выпускники попадали в жесткие объятия ОБХСС в первые годы работы, пока еще не набрались опыта и связей.