Цитаты из книги Кафедра

Только что свалилась зимняя страда - экзаменационная сессия, остались досдачи и пересдачи. "Не вся еще рожь свезена, но сжата. Полегче им стало", - выразил это Маркин словами Некрасова. Он вообще по уши набит цитатами, поминутно вставляет их в разговор, иногда даже удачно.

Звание профессора он получил когда-то давно, без защиты докторской, а по совокупности мнимых заслуг и действительных знакомств.

он просто не умел читать что-либо, не конспектируя (про него ходил слух, что и меню в столовой он тоже конспектирует).

— Интересно, грызет его совесть или нет? — спрашивала Элла. — Такой сам любую совесть загрызет, — отвечал Спивак.

Мать у нее была правил строгих, свою вдовью жизнь прожила без единого пятнышка, хоть в микроскоп разглядывай.

Мы высыхали, как труп насекомого, — очертания те же, а жизни нет.

Пьяный Паша Рубакин, как и многие русские пьяные, питал особую страсть к поцелуям и так извозил и обслюнявил обе щеки своего патрона, что тот не знал куда деваться

Особенно ее раздражала манера Бориса замачивать свои грязные носки прямо в раковине и ждать — авось кто-нибудь да выстирает. Покойный муж Лидии Михайловны при всех своих недостатках (бабник, пьяница, характер тяжелый) такого себе не позволял, всегда скажет: «Постирай».

Заходил, скажем, разговор о мясе. Нет хорошего — одни кости. Дарье Степановне было ясно отчего: собак развели. — Ведь это выйти во двор: каждая с собакой. Через одну: одна с ребенком, другая с собакой. Стоит, смотрит, ногу кверху, пошла. А ее накормить надо, не все овсянкой-геркулесом, надо и мясца. Где тут людям хватить?

Энэн, человек привычный, перед фразой вроде: «Эта, века синяя, портки, кругом ковров, рулит», что означало просто знакомую женщину в брюках, с накрашенными глазами, самостоятельно водящую машину с коврами на сиденьях...

Дарья Степановна обращалась с родным языком царски свободно, на мелочи не разменивалась. Собеседник — не дурак же он! — сам должен был понимать, о чем речь.

Когда голубь, упитанный, серо-синий, с зеленым ореольцем на шее, идет по асфальту, важно переступая с одной розовой ноги на другую, поводя туда-сюда плоским хвостом, какое это, в сущности, величавое зрелище! Кажется, сама жизнь, неторопливая и важная, переваливается вместе с ним, наклоняется, клюет крошки.

Когда Энэн говорил, он так отвлекался от всего окружающего, что чужой речи уже не слышал.

Две большие комнаты, окнами на проспект, как говорил Энэн, были заняты шумом.

Речь его была, как галечник: много, кругло, обкатанно.

— Ну что, пес? Трудно тебе? Понимаю. Мне самому трудно. Перебрал я, пес. А ты? Собака ответила утвердительно тонким подвывом.

Она, сама недавно кончившая вуз, еще не успела перестроиться на преподавательскую точку зрения и всегда была на стороне студентов. В ней еще не угасла классовая вражда угнетенного к угнетателю.

Вообще сколько детскости (иной раз неприятной) таится во взрослых людях…

«Скупая черно-белая гамма гораздо больше мне по душе. Поэзия бедности.»

«Бывают какие-то дни, когда ты открыт впечатлениям и удивляешься, как ты раньше жил без них.»