Цитаты из книги Тошнота

Глупо все время оставться стоиком - растрачиваешь себя по пустякам.

Страсть моя умерла. Она заполняла и морочила меня много лет подряд - теперь я был опустошен. Но это еще не самое худшее: передо мной, раскинувшись с этакой небрежностью, маячила некая мысль - обширная и тусклая. Трудно сказать, в чем она заключалась, но я не мог на нее глядеть: так она была мне омерзительна.

Они немного напоминают мне умерших, немного – персонажей романа, они отмыты от греха существования. Не совсем, конечно, но настолько, насколько это дано человеку.

существование несовершенно.

Ничто не властно ее прервать, и все может ее разрушить.

Я ЗНАЮ, что это улица Булибе, но я ее больше не узнаю.

Но она произносит короткую фразу: – Я живой мертвец. Тон не вполне соответствует лицу. Он не трагичен: он страшен – в нем сухое отчаяние, без слез, без жалости. Да, что-то в ней безнадежно иссохло.

Иногда я предназначала ему роль куда более важную, чем моя собственная. А он и не подозревал об этом.

Анни прекрасно умеет слушать, но только тогда, когда хочет.

Гуманист радикального толка – это в первую очередь друг чиновников. Главная забота так называемого «левого» гуманиста – сохранить человеческие ценности; он не состоит ни в какой партии, потому что не хочет изменять общечеловеческому, но его симпатии отданы обездоленным; служению обездоленным посвящает он свою блестящую классическую культуру.

Впрочем, я и сам оставался холодным, и это было самым мучительным; я хочу сказать, что внутри я оставался таким, каким был последние полтора суток, – совершенно холодным, оледенелым.

Как известно, тактичное вмешательство армии успокоило разгоряченные умы.

Я часто говорил: повелевать – это не право избранных, это их первоочередной долг.

После нескольких бесед такого рода все замечали, что молодой бунтарь явно выздоравливает. Он начинал лучше понимать самого себя, видел, какие прочные нити связывают его с семьей, со средой, понимал, наконец, замечательную роль элиты. И в конце концов, словно каким-то чудом, заблудшая овца, следовавшая за Парротеном, возвращалась на путь истинный, осознавшая, раскаявшаяся. «Он исцелил больше душ, нежели я тел»,

Для них… для них все иначе. Они состарились по-другому. Они живут среди завещанного добра, среди подарков, и каждый предмет их обстановки – воспоминание.

Предав своих друзей и благодетелей, он со всей серьезностью обращает свои взоры к происшедшему, чтобы извлечь из него мораль. Он считает, что не имеет никаких прав на других, а другие на него, и дары, которые ему подносит жизнь, не заслужены им, но зато безвозмездны. Он страстно увлекается всем и так же легко ко всему остывает.

Ему так нравится острота, что похоже, он забыл, по какому поводу сострил.

Теперь мне важна книга, я чувствую все большую потребность ее написать – пожалуй, тем большую, чем старше становлюсь сам.

Им тоже, чтобы существовать, надо держаться кучно. А я живу один, совершенно один. Не разговариваю ни с кем и никогда; ничего не беру, ничего не даю.