Цитаты из книги Тошнота

Я перестал слушать, но, должно быть, он отклонился от первоначального сюжета, так как вдруг до меня доносится: – …иметь счастье, как вы, писать книгу. Надо ему что-то ответить. – Счастье… – говорю я с сомнением. Превратно истолковав мой ответ, он спешит исправить оплошность. – Мне следовало сказать: иметь талант, мсье.

"Меня восхищает твоя непринужденность"

Предметы не должны нас беспокоить: ведь они не живые существа. Ими пользуются, их кладут на место, среди них живут, они полезны - вот и все.

Моя мысль - это я: вот почему я не могу перестать мыслить.

Шестьдесят минут - ровно столько, сколько нужно, чтобы почувствовать, как одна одна за другой проходят секунды.

Дневник, по-моему, тем и опасен: ты все время на чеку, все преувеличиваешь и непрерывно насилуешь правду.

Что-то начинается, чтобы придти к концу: приключение не терпит длительности: его смысл в его гибели.

Мені хочеться піти геть, туди, де я, справді, опинюся на своєму місці, на місці, де я буду доречним... Але такого місця немає ніде, я зайвий.

Проигрыш неизбежен всегда. Только падонки думают, что выиграли.

Без сомнения, из-за моего роста – да и рубашка у меня чистая – он готов пригласить меня участвовать в его шутках.

Прошлое не существует. Его нет. Совсем.

Не знаю, куда пойти. Я застыл рядом с поваром из картона. Мне нет нужды оборачиваться, чтобы увериться в том, что они смотрят на меня сквозь стекло - смотрят на мою спину с удивлением и отвращением; они-то думали, что я такой, как они, что я человек, а я их обманул. Я вдруг потерял свой человеческий облик, и они увидели краба, который, пятясь, удирал из этого слишком человечьего зала. Теперь разоблаченный самозванец спасся бегством - представление продолжается.

Эти парни меня восхищают: прихлебывая свой кофе, они рассказывают друг другу истории, четкие и правдоподобные. Спросите их, что они делали вчера, – они ничуть не смутятся, в двух словах они вам все объяснят. Я бы на их месте начал мямлить.

Я даже не ищу слов. Это перетекает во мне то быстрее, то медленнее, я не стараюсь ничего закреплять, течет, ну и пусть себе. Оттого что мысли мои не облекаются в слова, чаще всего они остаются хлопьями тумана. Они принимают смутные, причудливые формы, набегают одна на другую, и я тотчас их забываю.

Вот этого как раз и надо остерегаться — изображать странным то, в чем ни малейшей странности нет. Дневник, по-моему, тем и опасен: ты все время начеку, все преувеличиваешь и неприрывно насилуешь правду.

а не лучше ли спустить за год все триста тысяч франков, что у меня остались, а потом… Но что мне это даст? Новую одежду? Женщин? Путешествия? Все уже было, а теперь конец – больше не хочется: какой от всего этого прок? Через год я окажусь таким же опустошенным, как сегодня, мне даже вспомнить будет нечего, а наложить на себя руки не хватит духу.

– Как приятно, – доверительным тоном сообщает он, – поговорить иногда вот так по душам.

Этот булыжник, как и следовало ожидать, окончательно прихлопнул нашу хиреющую беседу. Наступает долгое молчание.

Позади у него, впереди у него целый мир. И близится день, когда, закрыв последний том, взятый с последней полки слева, он скажет: «Что же теперь?»