Цитаты из книги Кюхля

Раз Грибоедов сказал Вильгельму, смущаясь: – В собрание идти рано, хочешь, почитаю тебе из своей новой комедии. По тому, как Грибоедов часами стоял задумавшись у окна, грыз перо в нетерпении за какими-то таинственными бумагами, по его бессоннице Вильгельм знал, что Александр сочиняет. Но теперь он заговорил в первый раз с Вильгельмом об этом. – Моя комедия – «Горе уму», комедия характерная. Герой у меня наш, от меня немного, от тебя побольше. Вообрази, он возвращается, как ты теперь, из чужих краев, ему изменили, ну, с кем бы, ну, вообрази Похвиснева хотя бы, Николая Николаевича. Аккуратный, услужливый и вместе дрянь преестественная – вот так. Отсюда и катастрофа, смешная, разумеется. Он прошелся по комнате, как бы недовольный тем, что говорил. – Но не в этом дело, – сказал он. – Характеры – вот что главное. Портреты. Пора растрясти нашу комедию, где интрижка за интрижку цепляется, а человека нет ни одного – все субретки французской комедии. Ты понимаешь, в чем дело, – остановился он перед Вильгельмом, – не действия в комедии хочу, а движения. Надоела мне завязка, развязка, все винтики вываливаются из комедии нашей. Портреты, и только портреты, входят в состав комедии и трагедии. Я столкну героя с противоположными характерами, я целую галерею портретов выведу, пусть на театре живет.

- А куда же ты, Пущин? – спросил Корф, все так же покровительственно. - В квартальные надзиратели, - сказал Пущин спокойно. Лицеисты засмеялись. - Нет, серьезно, - приставал Корф, - ты куда определиться думаешь? - Я и говорю серьезно, - ответил Пущин, - я иду в квартальные надзиратели. Все засмеялись. Вильгельм с недоумением смотрел на Пущина. - Всякая должность в государстве, - медленно сказал Пущин и обвел всех глазами, - должна быть почтенна. Нет ни одной презренной должности. Нужно своим примером показать, что не в чинах и не в деньгах дело. Корф растерянно смотрел на Пущина, ничего не понимая, но Горчаков, прищурясь, сказал ему по-французски: - Но, значит, и должность лакея почтенна, и, однако же, вы не захотели бы быть лакеем. - Есть разные лакеи, - сухо ответил Пущин. – Лакеем царским почему-то не почитается быть обидным.

С Булгариным разговаривали двое каких-то незнакомых. Один был прекрасно одет, строен, черные волосы были тщательно приглажены, узкое лицо изжелта-бледно, и небольшие глаза за очками были черны, как уголь. Говорил он тихо и медленно. Другой, некрасивый, неладно сложенный, с пышно взбитыми на висках темными волосами, с задорным коком над лбом, с небрежно повязанным галстуком, был быстр, порывист и говорил громко. Греч подвел к ним Кюхлю. - Кондратий Федорович, - сказал он человеку с коком, - рекомендую, тот самый Вильгельм, о котором вы давеча спрашивали. (Кюхля подписывал свои стихи «Вильгельм».) Кондратий Федорович? Тот, который написал и напечатал послание «К Временщику», где печатно самому Аракчееву сказал: «Твоим вниманием не дорожу, подлец!» Кюхля боком рванулся вперед и судорожно пожал руки Рылееву. Тотчас второй, в очках, с недоумением и испугом откинулся назад в креслах. - Александр Сергеевич Грибоедов, - отрекомендовал хозяин. Грибоедов с опаской пожал руку Вильгельму и шепнул на ушко Гречу совсем тихо: - Послушайте, это не сумасшедший? Греч рассмеялся: - Если хотите – да, но в благородном смысле.