Цитаты из книги Собачье сердце

Анна К. боится. Успокоил ее, сказав, что я с детства отличался громаднейшей силой воли.

Помнится, в «Войне и мире» описано, как Петя Ростов в полусне переживал такое же состояние. Лев Толстой — замечательный писатель

У каждого человека своя звезда

- А нельзя ли зажечь лампу? - спросил Рудольфи.
- К сожалению, не могу этого сделать, - отозвался я, - так как лампочка перегорела, а другой у меня нет.
Злой дух, принявший личину редактора, проделал один из своих нехитрых фокусов - вынул из портфеля тут же электрическую лампочку.
- Вы всегда носите лампочки с собой? - изумился я.
- Нет, - сурово объяснил дух, - простое совпадение - я только что был в магазине.

- Боже! Это апрель! - воскликнул я, почему-то испугавшись, и крупно написал: "Конец".

Приписка крупными буквами: «В смерти моей прошу никого не винить. Лекарь Сергей Поляков 13 февраля 1918 года».

и мелкий, точно ртутный Лев Толстой – замечательный писатель

стала всматриваться в бескровные веки раненого (глаза его были закрыты). Тени серо-фиолетовые, как тени заката, все ярче стали зацветать в углублениях у крыльев носа,

Давно уже отмечено умными людьми, что счастье – как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы, – как вспоминаешь о счастье, о, как вспоминаешь!  за исключением дней праздничных, коими изобилует отечество мое. 

Был мир, и вот мир убит.

Человеку, в сущности, очень немного нужно.

Тут я вспомнил все… холодные коридоры… пустые, масляной краской выкрашенные стены… и я ползу, как собака с перебитой ногой… чего-то жду… Чего? Горячей ванны?.. Укольчика в 0,005 морфия. Дозы, от которой, правда, не умирают… но только… а вся тоска остается, лежит бременем, как и лежала… Пустые ночи, рубашку, которую я изорвал на себе, умоляя, чтобы меня выпустили?..

"Все пройде. Страждання, муки, кров, голод і мор. Меч зникне, а ось зірки залишаться, коли і тіні наших тіл і справ не залишиться на землі. Немає жодної людини, яка б цього не знала. Так чому ж ми не хочемо звернути свій погляд на них? Чому?"

Больше всего я ненавижу солнце, громкие человеческие голоса и стук.

Порою нас заносило вовсе снегом, выла несусветная метель, мы по два дня сидели в Муравьёвской больнице, не посылали даже в Вознесенск за девять верст за газетами, и долгими вечерами я мерил и мерил свой кабинет и жадно хотел газет, так жадно, как в детстве жаждал куперовского «Следопыта».

– Ах, до чего тёмный народ...

– Какого ты чёрта пропиваешь все деньги? – бормотал я на лету Егорычу. – Это свинство. Больничный сторож, а ходишь, как босяк. – Какие ж это деньги, – злобно огрызался Егорыч, – за двадцать целковых в месяц муку-мученскую принимать... Ах ты, проклятая! – Он бил ногой в землю, как яростный рысак. – Деньги... тут не то что сапоги, а пить-есть не на что... – Пить-то тебе самое главное, – сипел я, задыхаясь, – оттого и шляешься оборванцем...

Ветер летел нам навстречу, сладостный и дикий ветер русской весны...

Вот читал я как-то где-то... где – забыл... об одном англичанине, попавшем на необитаемый остров. Интересный был англичанин. Досиделся он на острове даже до галлюцинаций. И когда подошёл корабль к острову и лодка выбросила людей-спасителей, он – отшельник – встретил их револьверной стрельбой, приняв за мираж, обман пустого водяного поля.