Цитаты из книги Собачье сердце

Проклятие войнам отныне и вовеки!

А он, этот внешний мир... согласитесь сами, грязен, кровав и бессмыслен.

Ночь течёт, черна и молчалива.

— Лучше смерть, чем позор!

Я позавчера спрашиваю эту каналью, доктора Курицького, он, извольте ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький… Так вот спрашиваю: как по-украински «кот»? Он отвечает: «Кит». Спрашиваю: «А как кит?» А он остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется.

Просто растает снег, взойдет зеленая украинская трава, заплетет землю… выйдут пышные всходы… задрожит зной над полями, и крови не останется и следов. Дешева кровь на червонных полях, и никто выкупать ее не будет.

Никто.

"Были десятки тысяч людей, вернувшихся с войны и умеющих стрелять…"

Целых двадцать лет человек занимается каким-нибудь делом, например читает римское право, а на двадцать первом - вдруг оказывается, что римское право ни при чем, что он даже не понимает его и не любит, а на самом деле он тонкий садовод и  горит любовью к цветам. Происходит это, надо полагать, от несовершенства нашего социального сторя,  при котором люди сплошь и рядом попадают на свое место только к концу жизни.

— До чего вредное животное!

Никогда. Никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен. Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте – пусть воет вьюга, – ждите, пока к вам придут.

Ваш луч такой знаменитый, что хоть слонов может  вырастить, а не только циплят.

Никто, ни один человек не знал, что, собственно, хочет устроить этот Пэтурра на Украине, но решительно все уже знали, что он, таинственный и безликий (хотя, впрочем, газеты время от времени помещали на своих страницах первый попавшийся в редакции снимок католического прелата, каждый раз разного, с подписью – Симон Петлюра), желает ее, Украину, завоевать, а для того, чтобы ее завоевать, он идет брать Город.

Все граждане, владеющие яйцами, должны в срочном порядке сдать их в районное отделение милиции.

Невыносимую дрожь отвращения возбуждают во мне твои лягушки. Я всю жизнь буду несчастна из-за них.

— Рукопожатия отменяются! — кукарекнул секретарь. — Да здравствуют объятья! — страстно шепнула брюнетка.

Несмотря на все это, недальновидный Коротков сделал то, чего делать ни в коем случае не следовало, — обиделся.

Гроза омыла Москву 29 апреля, и стал сладостен воздух, и душа как-то смягчилась, и жить захотелось.

Я почувствовал себя впервые человеком, объем ответственности которого ограничен какими-то рамками