Цитаты из книги Раковый корпус

Но, как насекомым, приколотым в отъединенных клеточках, каждому была определена своя.

Ломает в бурю деревья, а трава гнется, — так что — трава предала деревья? У каждого своя жизнь. Вы сами сказали: пережить — народный закон.

...копейка рубль бережет, а рубль — голову.

...он имел все способности писателя, но не имел недостатков, делающих писателем. Наверное, она не имела тех недостатков, которые делают людей кандидатами наук.

— И знаете, по некоторым фразам в этих письмах я вдруг задумался: а на самом-то деле тогда, прежде, она была ли таким совершенством, как виделась мне? Может и не была?.. Что мы понимаем в двадцать пять лет?

Римляне говорили: testis unus – testis nullus, один свидетель – никакой не свидетель. А в двадцатом веке и один – лишний стал, и одного-то не надо.

Не всякий называет маму – мамой, особенно при посторонних. Этого стыдятся мальчики старше пятнадцати лет и моложе тридцати.

Да и не испытал он за двадцать шесть лет никакого другого ощущения более наполняющего, насыщающего и стройного, чем ощущение времени, проводимого с пользой.

И Павла Николаевича защипало, и понял он, что отмахнуться от смерти не выходит. Вчера на первом этаже он своими глазами видел, как на послеоперационного натянули с головой простыню. Теперь он осмыслил выражение, которое слышал между санитарками: «этому скоро под простынку». Вот оно что! – смерть представляется нам чёрной, но это только подступы к ней, а сама она – белая.

Тó ли место любить на земле, где ты выполз кричащим младенцем, ничего ещё не осмысливая, даже показаний своих глаз и ушей? Или то, где первый раз тебе сказали: ничего, идите без конвоя! сами идите!
Своими ногами! «Возьми постель твою и ходи!»

На короткое время сродняется больной с хирургом, но сродняется ближе, чем с отцом родным.

Всякий общий праздник тяжёл одинокому человеку. Но невыносим одинокой женщине, у которой годы уходят, – праздник женский! Овдовелые и безмужние, собираются такие женщины хлестнуть вина и попеть, будто им весело. Тут, во дворе, бушевала вчера одна такая компания. И один чей-то муж был среди них; с ним потом, пьяные, целовались по очереди.

Счастье – с кем, а не где.

После сорока лет о человеке, чего он заслужил, вполне можно судить по его квартире.

– Товарищи, чтобы стакан воды нагреть говорением, надо тихо говорить две тысячи лет, а громко кричать – семьдесят пять лет. И то, если из стакана тепло не будет уходить. Вот и учитывайте, какая польза в болтовне.

Это самое верное испытание для врача: заболеть по своей специальности.

Олег не против был бы сейчас подсесть к Шулубину: он ни разу ещё не улучил толково с ним поговорить, а хотелось, потому что из лагеря он знал: те-то и носят в себе, кто молчат. Да и вмешательство Шулубина в спор на поддержку расположило и задело Олега.
И всё ж он решил пройти мимо: всё оттуда же понял он и признал священное право всякого человека на одиночество.

Никаких, кажется, украшений, радостей и празднеств не было в её жизни – труд и безпокойства, труд и безпокойства, – но до чего ж, оказывается, была прекрасна эта жизнь, и как до вопля невозможно было с ней расстаться!