Цитаты из книги Волшебная гора

Что же такое жизнь? Мы этого не знаем. Поскольку она жизнь, она осознает себя, но не знает, что она такое.

Сегодня он обошелся без сигары, и это казалось ему каким-то удивительным и необъяснимым событием.

Ганс Касторп делал просто трогательные усилия держаться как подобает воспитанному юноше и побороть сонливость.

В нашем возрасте год – это немало, там внизу жизнь приносит за год столько перемен, таких можно добиться успехов...

Справа – я, слева – русская супружеская чета, – правда, они несколько распущенны и шумливы, но иначе нельзя было устроить.

Откуда-то появилась медицинская сестра в белом чепце и в пенсне, шнурок она заложила за ухо; вероятно, протестантка, – видно, что в ней нет настоящей преданности своей профессии, ее снедает любопытство и угнетает скука.

Сквозь молочные колокольчики абажуров с потолка лился бледный свет.

Но в конце концов эти пейзажи быстро надоедают.

...и он мог бы считаться красавцем, если бы не торчащие уши. До известного момента его жизни эти уши были его единственным горем и заботой. Теперь у него было достаточно других забот.

Развертывались величественные высокогорные пейзажи с их священной фантасмагорией громоздящихся друг на друга вершин

Поезд останавливался перед убогими вокзальчиками и на конечных станциях, от которых отходил затем в противоположном направлении; тогда все путалось, и трудно было понять, в какую же сторону ты едешь и где какая страна света.

ее возраст измеряется не протекшими днями, и бремя ее годов – не числом обращений земли вокруг солнца

Опустевшая, освободившаяся комната, с нагроможденными друг на друга столами и стульями, с распахнутыми настежь двойными дверями и в которой, как ты замечаешь, направляясь в столовую или на прогулку, производится уборка, – зрелище красноречивое, но столь привычное, что оно уже почти ничего не говорит идущему мимо, особенно если ты сам въехал в такую же «освободившуюся» и прибранную комнату и к ней привык.

В возможность войны верит тот, кто недостаточно ее ненавидит!

— И летело и тянулось, как посмотреть… — отозвался Ганс Касторп. — Иногда одно от другого трудно отличить, знаете ли. Но мне отнюдь не было скучно, у вас тут наверху все так оживлены и деятельны. Видишь и слышишь так много нового, необычного… С другой стороны, мне кажется, точно я здесь не один день, а уже давно, и даже как будто стал старше и умнее, вот какое у меня ощущение.

«Грезы-то ведь зарождаются не в одной твоей душе, сказал бы я, грезишь безымянно и коллективно, хотя и на свой собственный лад. Великая душа, частицей которой ты являешься, грезит – через тебя и по-твоему – о вещах, которые извечно грезятся ей: о своей юности, своей надежде, своем счастье, о мире и… о своем кровавом пиршестве.»

«Как ни крути, переживание смерти – это все еще жизненное переживание, либо смерть просто пугало.»

– Невразумительность вашего замечания, инженер, – срезал его Сеттембрини, – уже сама говорит о его порочности.

«Незачем афишировать, как хорошо о тебе печется нечистый.»