Цитаты из книги Под сенью девушек в цвету

Слова, которые вырываются непроизвольно, важнее всего: они представляют нам рентгеновский снимок действительности, о которой мы ге подозревали и которую утаила бы от нас подготовленная речь.

Но пока мы любим, мы неспособны вести себя как достойные путешественники тех, кем станем, когда перестанем любить; поэтому разве мы можем как следует представить себе, что думает и чувствует женщина, про которую мы, конечно, знаем, что она к нам равнодушна – но в мечтах пытаемся убаюкать себя прекрасным сном, утешить себя в огромном горе, мы по-прежнему говорим ей те же слова, как если бы она нас любила.

Но этот день, когда, по утверждению преступников, их невиновность будет доказана, почему-то никогда не совпадает с днем допроса.

Какая мне разница, что подумают люди? По-моему, когда речь идет о чувствах, смешно и дико беспокоится, что скажут другие. Мы чувствуем для себя, а не для окружающих.

Я мог любить то, что несла мне эта соната, только последовательно, отрывок за отрывком, то есть никогда не мог охватить ее всю целиком – в этом она была похожа на жизнь. Но шедевры разочаровывают нас меньше, чем жизнь: они не сразу предлагают нам самое лучшее, что в них есть.

мы можем поболтать, не говоря ничего существенного, а просто коротая пустоту одной минуты за другой, а ведь работа мысли в процессе художественного творчества направлена вглубь, и это единственное направление, которое нам доступно, в котором мы способны продвигаться, пускай с огромным трудом, чтобы  добыть истину

Одни мысли кажутся нам результатом наших рассуждений, другие - результатом того, что мы пренебрегли собственным здоровьем, а на самом деле мы, как растения семейства мотыльковых наследуют форму семечка, наследуем от нашей семьи и мысли, которыми живем, и болезни, от которых умираем.

Как слишком часто бывает, пока люди, которых мы любим больше всего на свете, ещё живы, их веселье раздражает нас, как пошлый каприз, вместо того чтобы доставлять удовольствие, как драгоценное отражение того счастья, которым нам бы так хотелось их одарить.

Вблизи становилось понятно, что цвет почти полностью изгнан из этой одежды не потому,что её хозяину он безразличен, а скорее потому, что хозяин по какой-то причине запретил его себе. Строгость, заметная в его костюме, была сродни сидению на диете, а не отсутствию любви к лакомствам.

Мне почудилось, что на губах у него витает улыбка человека,  с огромной высоты наблюдающего нравы и воспитание людей.

Начинается любовь — и хочется остаться для любимой девушки незнакомцем, которого она могла бы любить, но она вам нужна, причем вы жаждете не столько дотронуться до ее тела, сколько затронуть ее вообра­жение, ее сердце.

...она была как те трусливые герои, которые просто не желают бояться и чья доблесть особенно достойна похвалы...

Как и у всех, у нее был свой особый характер; ни один человек не похож на прямую дорогу, каждый удивляет нас странными и неизбежными поворотами, которых посторонние не замечают, а нам бывает не так легко их преодолеть.

Что человек сделал, то он будет повторять до бесконечности.

Тот, кому мы адресуем наши слова, наполняет их смыслом по собственному разумению, и смысл этот очень далек от того, что мы в них вкладывали; повсе­дневная жизнь то и дело подтверждает нам, что так оно и есть.

Когда другой человек судит о наших изъянах с той же точки зрения, что мы сами, наша связь с этим человеком становится священной.

Видно, мало кто понимает такое чисто субъективное явление, как любовь, и немногим дано понять, как возникает это дополнительное существо, с тем же именем, что знакомый нам человек, но другое, и состоящее почти сплошь из элементов, заимствованных у нас самих.

... я ждал от спектакля не удовольствия, а совсем другого; я жаждал истин, принадлежащих миру более реальному, чем тот, в котором я жил; если я овладею этими истинами, никакие превратности моего праздного существования, пускай даже мучительные для тела, уже не смогут лишить меня добытого знания.

Ожидание обеда, предстоявшего в Ривбеле, вносило в мое настроение еще больше суетности, и мысль моя, живя в эти минуты на поверхности тела, которое я собирался нарядить так, чтобы сделать его возможно более привлекательным для женских взоров, которые будут меня разглядывать в ярко освещенном ресторане, была не способна ощутить глубину, таившуюся за окраской вещей.

Сванн перенял у аристократии вечное донжуанство, помогающее уверить двух крестьяночек сразу, что каждая из них, в отличие от другой, любима по-настоящему <...>