Цитаты из книги Идиот

Как рассказывать то, о чём не имеешь ни ясного понятия, ни личного мнения?

Он как-то инстинктивно догадался, что какою-нибудь подобною пустозвонною, но приятною фразой, сказанною кстати, можно вдруг покорить и умирить душу такого человека...

Не забудем, что причины действий человеческий обыкновенно бесчисленно сложнее и разнообразнее, чем мы их всегда потом объясняем, и редко определённо очерчиваются.

Но я знаю, что не могу унизить себя даже и из припадка гордости. А к самоунижению от чистоты сердца я неспособна. А стало быть, я вовсе и не унижаю себя.

Господа, я... однако все эти господа и не слушают... я намерен прочесть одну статью, князь; закуска, конечно, интереснее, но...

Мне кажется, что вы говорите правду, но только очень преувеличиваете.

Какой-нибудь сумасшедший иди дурак, или злодей в сумасшедшем виде даст пощёчину, и вот уже человек на всю жизнь обесчещен, и смыть не может иначе как кровью, или чтоб у него там на коленях прощенья просили.

Вот вы все теперь смотрите на меня с таким любопытством, что не удовлетвори я его, вы на меня, пожалуй, и рассердитесь.

Известно, что человек, слишком увлёкшийся страстью, особенно если он в летах, совершенно слепнет и готов подозревать надежду там, где вовсе её нет; мало того, теряет рассудок и действует как глупый ребёнок, хотя бы и был семи пядей во лбу.

Но благородное самопризнание в том, что вся тоска его есть только одно беспрерывно раздавливаемое тщеславие, ужасно его мучило.

Всё можно устроить тихо, кротко, ласково даже, по знакомству и отнюдь без скандала.

В самом лице этой женщины всегда было для него что-то мучительное; князь, разговаривая с Рогожиным, перевел это ощущение ощущением бесконечной жалости, и это была правда: лицо это еще с портрета вызывало из его сердца целое страдание жалости; это впечатление сострадания и даже страдания за это существо не оставляло никогда его сердца, не оставило и теперь.

у нас до сих пор либералы были только из двух слоев, прежнего помещичьего (упраздненного) и семинарского. А так как оба сословия обратились наконец в совершенные касты, в нечто совершенно от нации особливое, и чем дальше, тем больше, от поколения к поколению, то, стало быть, и всё то, что они делали и делают, было совершенно не национальное…

У всех гладко, у них шероховато; все катятся по рельсам, – они поминутно выскакивают из рельсов. Все поминутно и благонравно робеют, а они нет. Лизавета Прокофьевна, правда, слишком даже пугалась, но все-таки это была не та благонравная светская робость, по которой они тосковали.

Во-первых, он уж и жить у меня собирается; это бы пусть-с, да азартен, в родню тотчас лезет.

А что, правда (ты за границей-то жил), – мне вот один с пьяных глаз говорил, что у нас, по России, больше, чем во всех землях таких, что в бога не веруют?

Меня Епанчин почему так обижает? По злобе, что ль? Никогда-с. Просто потому, что я слишком ничтожен.

С ужасом говорилось о том, сколько книг они прочитали. Замуж они не торопились.

Он отворил калитку молодому офицеру и толкнул его в ход, а тому даже и не толчка, а только разве одного взгляда надо было, – не пропал бы даром!

Но все было впереди, время терпело, время все терпело, и все должно было прийти со временем и своим чередом. Да и летами генерал Епанчин был еще, как говорится, в самом соку, то есть пятидесяти шести лет и никак не более, что во всяком случае составляет возраст цветущий, возраст, с которого, по-настоящему, начинается истинная жизнь.