Цитаты из книги Петер Каменцинд

– Ты так красив и так весел на вид. Но в глазах твоих, глубоко-глубоко, – нет веселья, там одна лишь печаль. Как будто они уже почуяли, что никакого счастья вовсе и нет и что недолго тешит нас все прекрасное и дорогое сердцу. У тебя самые красивые и самые грустные глаза на свете. Я думаю, это оттого, что у тебя нет родины. Ты пришел ко мне из леса и когда-нибудь снова уйдешь и будешь странствовать и спать на сырой земле… А где же моя родина? Когда ты уйдешь, у меня, конечно, останется отец, сестра, моя светлица, окошко, у которого я буду сидеть и думать о тебе. Но родины у меня уже больше не будет.

Мы слишком много говорим. Влюбленные не говорят. Мне кажется, ты меня не любишь. – Утром я слышала другие речи. – А я видел другие поступки! – Что ты хочешь сказать? – Сперва ты ускакала прочь, завидев меня. И я подумал, что ты любишь меня. Потом ты плакала, и я подумал: это оттого, что ты любишь меня. Потом голова моя лежала у тебя на коленях, и ты гладила меня, и я подумал, что это любовь. А теперь от этой любви не осталось и следа. – Я не такая, как та женщина, которой ты гладил ногу. Ты, наверное, привык к таким женщинам. – Нет, ты, слава Богу, – намного красивее и изящнее, чем она. – Я не о том.

Немало воды утекло с той поры, как Гольдмунд пустился в свое странствие и пошел по свету, нигде не задерживаясь долее чем на одну ночь, желаемый и обласканный женщинами, потемневший от зноя, исхудавший от скудной пищи и дорожной жизни. Немало женщин простились с ним на рассвете и ушли прочь, иные в слезах; не раз думал он: «Отчего же никто из них не остается со мною? Отчего они, хоть и любят меня, и ради одной лишь ночи любви принимают на душу грех прелюбодейства, – отчего же они тотчас спешат обратно к своим мужьям, которые не скупятся для них на тумаки?» Ни одна из них не попросила его всерьез остаться, ни одна не попросила взять ее с собою, из любви решившись разделить с ним радости и горести бродячей жизни. Правда, он никого из них и не звал с собою и ни с кем не говорил об этом; вопрошая свое сердце, он убеждался, что свобода ему дороже; он не мог припомнить ни одной из своих возлюбленных, тоска по которой не покинула бы его в объятиях другой. И все же он удивлен был и опечален тем, что любовь – любовь женщин и его собственная любовь – повсюду казалась такою недолговечною, так же быстро гасла, как и возгоралась. Неужто это так и должно быть? Неужто так было всегда и везде? Или он сам тому виною, сам таков, что женщины, вожделея его и считая красивым, не требуют от него иного союза, чем краткое, безмолвное соитие в стогу сена или на ложе из мха? Быть может, причина заключается в его странничестве, в том, что оседлым людям жизнь скитальцев внушает ужас? Или все же он сам, лишь он один, его склад речей и помыслов, виноват в том, что женщины желали его и миловали, словно красивую куклу, а затем возвращались к своим мужьям, даже если там их ожидали побои? Он не знал этого.

Он любовался лепестками крохотного цветка, поражался тому, как красиво, как удивительно мудро расположены они на стебле. Хороши были стихи Вергилия, он любил их; но среди них попадались и такие, которые даже наполовину не были столь ясны и мудры, столь прекрасны и совершенны, как эта чудная спираль из крохотных лепесточков вкруг стебля. Каким счастьем, каким блаженством, каким восхитительным, благородным и мудрым деянием было бы, если бы человек мог сотворить хотя бы один-единственный такой цветок! Но, увы, никто этого не может, ни один герой, ни один император, ни один архиепископ или святой.

– Ты софист, Нарцисс! На этом пути мы никогда не сблизимся друг с другом. – Мы не сблизимся друг с другом ни на каком пути. – Не говори так! – Я не шучу. Мы вовсе и не должны сближаться друг с другом, как не должны сближаться солнце и луна, море и суша. Мы с тобою, мой друг, как солнце и луна, как море и суша. Цель наша – не переходить друг в друга, но познавать друг друга, учиться видеть и почитать друг в друге то, что каждый из нас собою представляет, а именно: противоположность и дополнение другого.

Искуснее, чем кто-либо другой, умел он читать в душах людей, а в этой душе читал он, вдохновляемый любовью, с особою проницательностью. Он видел природу Гольдмунда, которая, несмотря на противоположность свою его природе, понятна была ему до мельчайшей черты; ибо это была другая, утерянная половина его самого. Он видел эту природу, скрываемую, словно панцирем, суровой оболочкой ложных представлений, ошибок воспитания, отцовских наказов, и давно уже подобрал ключ к немудреной загадке этой юной жизни.

Он вовсе не был придирчивым педантом, вознамерившимся вскармливать юную, горящую душу греческим и латынью, ответствовать на невинную любовь логикой. Он, напротив, слишком любил в нем белокурого юношу, а это представляло собою опасность для него, ибо любовь не была для него естественным состоянием, но скорее чудом. Он не смел позволить себе влюбиться, услаждать свой взор этими прелестными очами, веселить сердце свое близостью этой цветущей белокурой красоты, он не смел позволять этой любви даже на миг задержаться в плену у чувственности.

Нарциссу, мыслителю по натуре, было вначале особенно тяжело. В жизни его над всем, не исключая и любви, владычествовал дух, разум; ему отказано было свыше в способности бездумно предаваться какой-либо склонности. В дружбе этой был он путеводительствующею силою и долгое время один лишь ясно сознавал смысл, широту и участь этой дружбы. Долгое время любовь его только подчеркивала его одиночество, и он знал, что друг его тогда лишь будет принадлежать ему по-настоящему, когда он приведет его к познанию.

Аббат и послушник – каждый из них по-своему нес жребий избранника, по- своему властвовал, по-своему страдал. Каждый чувствовал, что узы духовного родства их крепче и теснее тех уз, коими связаны они были с остальной братией; и все же пути друг к другу они не находили, все же сердца их по-прежнему закрыты были друг для друга. Аббат обращался с юношей с величайшею осторожностью, с величайшею чуткостью, болел за него душою, пестовал его как редкое, нежное растение, прежде срока созревшее и оттого ежечасно грозившее погибнуть. Юноша принимал всякое повеление, всякий совет, всякую похвалу аббата с поразительною невозмутимостью, никогда не прекословил, никогда не огорчался, и если мнение аббата о нем было верным, если единственным пороком юноши и в самом деле было высокомерие, то порок этот он прекрасно умел скрывать. Его совсем не в чем было упрекнуть, он был совершенен, он превосходил всех братьев. Вот только друзей у него почти не было, не считая нескольких ученых монахов; изящное благородство его окружало юношу ледяным облаком.

Может быть, думал он, корень всех искусств и, пожалуй, всего духовного - в страхе перед смертью? Мы боимся ее, мы трепещем перед тленом, с грустью смотрим, как вянут цветы и падают листья, и чувствуем в собственном сердце непреложность того, что и мы тленны и скоро увянем. Когда же, будучи художником, мы создаем образы или, будучи мыслителем, ищем законы и формируем мысли, то делаем это, чтобы хоть как-то спасти от великой пляски смерти, хоть что-то оставить, что просуществует дольше, чем мы сами. Женщина, с которой мастер сделал свою прекрасную Мадонну, возможно, уже давно увяла или умерла, а скоро и он сам умрет, другие будут жить в его доме, есть за его столом - но произведение его останется, в тихой монастырской церкви будет стоять оно еще сотни лет и дольше, и навсегда останется прекрасным, и будет все так же улыбаться, как бы расцветая и грустя.

Он вышел во двор, сел на деревянный лоток источника и смотрел, как вода тоненькой струйкой непрерывно льется из желоба, попадает в каменную чашу, образуя крошечные волны и каждый раз увлекая за собой в глубину немного воздуха, который белыми пузырьками поднимался на поверхность. В темном зеркале источника он увидел свое отражение и подумал, что этот Златоуст, который смотрел на него из воды, давно уже не монастырский Златоуст или Златоуст Лидии, да и лесным бродягой он уже не был. Ему подумалось, что он, как и любой другой человек, плывет по реке жизни, постоянно преображаясь, и в конце концов перестает существовать, тогда как созданный художником образ всегда остается неизменным.