Цитаты из книги Мастер и Маргарита

«-Вы были женаты? -Ну да, вот же я и щелкаю…На этой…Вареньке, Манечке…нет, Вареньке…еще платье полосатое…музей…впрочем, я не помню.»

«-Осетрину прислали второй свежести, - сообщил буфетчик. -Голубчик, это вздор! -Чего вздор? -Вторая свежесть – вот что вздор! Свежесть бывает только одна – первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая.»

«-Чашу вина? Белое, красное? Вино какой страны вы предпочитаете в это время дня? -Покорнейше…я не пью… -Напрасно! Так не прикажете ли партию в кости? Или вы любите другие какие-нибудь игры? Домино, карты? -Не играю, - уже утомленный, отозвался буфетчик. -Совсем худо, - заключил хозяин, - что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих.»

«…не бывает так, чтобы что-нибудь тянулось вечно».

«-Ах, королева, - игриво трещал Коровьев, - вопросы крови - самые сложные вопросы в мире! И если бы расспросить некоторых прабабушек, а в особенности тех из них, что пользовались репутацией смиренниц, удивительнейшие тайны открылись бы, уважаемая Маргарита Николаевна!»

«…никогда и ничего не просите. Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат, и сами все дадут!»

«Боги, боги мои, как грустна вечерняя земля!»

«-Свистнуто, не спорю, - снисходительно заметил Коровьев, - действительно свистнуто, но если говорить беспристрастно, свистнуто очень средне».

«Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня».

«-Без драм, без драм, - гримасничая, отозвался Азазелло, - в мое положение тоже нужно входить. Надавать администратору по морде, или выставить дядю из дому, или какой-нибудь еще пустяк в этом роде, это моя прямая специальность, но разговаривать с влюбленными женщинами – слуга покорный».

«Очевидно, она говорила правду, ей нужен был он, мастер, а вовсе не готический особняк, и не отдельный сад, и не деньги. Она любила его, она говорила правду».

"Слушай беззвучие,- говорила Маргарита Мастеру, и песок шуршал под её босыми ногами, - слушай и наслаждайся тем, что тебе не давали в жизни,- тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сможешь. Беречь твой сон буду я ..."

Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды... Пропал Ершалаим - великий город, как будто не существовал на свете. Все пожрала тьма, напугавшая все живое в Ершалаиме и его окрестностях.

**** В белом плаще с кровавым подбоем шаркающей кавалерийской походкой ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

В час ночи мы выпили чаю, а в два Рудольфи дочитал последнюю страницу. Я заерзал на диване. — Так, — сказал Рудольфи. Помолчали. — Толстому подражаете, — сказал Рудольфи. Я рассердился. — Кому именно из Толстых? — спросил я. — Их было много... Алексею ли Константиновичу, известному писателю, Петру ли Андреевичу, поймавшему за границей царевича Алексея, нумизмату ли Ивану Ивановичу или Льву Николаичу? — Вы где учились? Тут приходится открыть маленькую тайну. Дело в том, что я окончил в университете два факультета и скрывал это. — Я окончил церковно-приходскую школу, — сказал я, кашлянув. — Вон как! — сказал Рудольфи, и улыбка тронула слегка его губы. Потом он спросил: — Сколько раз в неделю вы бреетесь? — Семь раз. — Извините за нескромность, — продолжал Рудольфи, — а как вы делаете, что у вас такой пробор? — Бриолином смазываю голову. А позвольте спросить, почему вас это... — Бога ради, — ответил Рудольфи, — я просто так, — и добавил: — Интересно. Человек окончил приходскую школу, бреется каждый день и лежит на полу возле керосинки. Вы — трудный человек! — Затем он резко изменил голос и заговорил сурово: — Ваш роман Главлит не пропустит, и никто его не напечатает. Его не примут ни в «Зорях», ни в «Рассвете». — Я это знаю, — сказал я твердо. — И тем не менее я этот роман у вас беру, — сказал строго Рудольфи (сердце мое сделало перебой), — и заплачу вам (тут он назвал чудовищно маленькую сумму, забыл какую) за лист. Завтра он будет перепечатан на машине. — В нем четыреста страниц! — воскликнул я хрипло. — Я разниму его на части, — железным голосом говорил Рудольфи, — и двенадцать машинисток в бюро перепечатают его завтра к вечеру. Тут я перестал бунтовать и решил подчиниться Рудольфи. — Переписка на ваш счет, — продолжал Рудольфи, а я только кивал головой, как фигурка, — затем: надо будет вычеркнуть три слова — на странице первой, семьдесят первой и триста второй. Я заглянул в тетради и увидел, что первое слово было «Апокалипсис», второе — «архангелы» и третье — «дьявол». Я их покорно вычеркнул; правда, мне хотелось сказать, что это наивные вычеркивания, но я поглядел на Рудольфи и замолчал. — Затем, — продолжал Рудольфи, — вы поедете со мною в Главлит. Причем я вас покорнейше прошу не произносить там ни одного слова. Все-таки я обиделся. — Если вы находите, что я могу сказать что-нибудь... — начал я мямлить с достоинством, — то я могу и дома посидеть... Рудольфи никакого внимания не обратил на эту попытку возмущения и продолжал: — Нет, вы не можете дома посидеть, а поедете со мною. — Чего же я там буду делать? — Вы будете сидеть на стуле, — командовал Рудольфи, — и на все, что вам будут говорить, будете отвечать вежливой улыбкой... — Но... — А разговаривать буду я! — закончил Рудольфи.