Цитаты из книги Встреча

Данияр запел скованным, прыгающим на выбоинах голосом:

"Горы мои, сине-белые горы,
Земля моих дедов, моих отцов!
Горы мои, сине-белые горы,
Колыбель моя..."

Голос у него был хороший, просто не верилось, что это Данияр.

Оцепенев от ужаса, я всем своим существом ощущал тяжесть его груза и нестерпимую боль в его раненой ноге.

Как насмешки, так и полное равнодушие Джамили ни разу не вывело из себя Данияра. Он словно бы дал клятву - сносить все.

Если человек ничем не проявляет себя, то о нем постепенно забывают.

Почему он ночует один у реки? Что он находит в этом? Странный человек, не от мира сего.

Вдоволь познал сиротскую долю.

Данияр был коренным нашим земляком.
В детстве он остался сиротой, года три мыкался по дворам, а потом подался к казахам.
Так и позабыли о нем.

- Тоскуй, но виду не показывай, в себе таи!

Джамиля смотрела на закат с таким тихим восторгом.

Мы с ней были самыми задушевными друзьями и ничего не таили друг от друга.

Я встревал в разговор, пытался высмеять ее ухажеров.

Я ревновал ее, как ревнуют младшие братья своих сестер.

Только счастье - оно живет у того, кто честь и совесть свою бережет.

Обе свекрови успокаивали себя тем, что со временем Джамиля остепенится.

Джамиля с детства гоняла с отцом табуны, - она у него была одна, и за дочь и за сына, - но в характере у нее проявлялись какие-то мужские черты, что-то резкое, а порой даже грубоватое. Работала напористо, с мужской хваткой. С соседками ладить умела, но, если ее понапрасну задевали, никому не уступала в ругани.

Шел третий год войны. На далеких фронтах бились наши отцы и братья, а мы работали в колхозе. Тяжелый повседневный крестьянский труд лег на наши неокрепшие плечи.

Он так глядел на нее каждый раз, словно видел впервые,

Конечно, когда живы отец с матерью, когда здравствуют в аиле аксакалы и близкие родственники, называть жену первой, а тем более писать письма на ее имя просто неудобно, даже неприлично.

...такие вот тихони - что протухшие яйца: снаружи чисто да гладко, а внутри - нос заткни.

— Да чего ей на одном-то месте не сидится? — сокрушалась Анисья. — В кого она только и уродилась?

— Пущай! — говорила Маня-большая. — Мать нигде дальше района не бывала, бабка всю жизнь у печи высидела, ты весь век на привязи… Да она, может, за всех вас, за весь род свой отлетать да отъездить хочет…

— А жить-то она думает, нет? Когда и вить свое гнездо, как не в ее годы? Аля ждет, когда дом совсем развалится?