Цитаты из книги Служу революции

Он не искал объяснений, потому что они были невозможны. Случилось что-то невероятное, - таких вещей не бывает, - можно сойти с ума, придумывая им объяснение, и все-таки ничего не выдумать.

Пусть девушки будут передовые, умные, без предрассудков, но пусть они не теряют способности краснеть.

Бывает, что свершается изумительное, невозможное. Одна великолепная минута встает над всем и горит огнем, но потом снова наступает обычный порядок вещей, - так было всегда с того времени, как земля начала вертеться.

Теперь он прямо с ненавистью вспоминал свои проклятые рассуждения о любви, о женщинах и обо всех этих холодных и умных вещах, которыми он так смешно гордился. Ему хотелось найти и побить человека, который их выдумал. Они хороши как раз до того времени, когда человек попадает в беду, когда ему вдруг таким нужным станет простое и теплое слово.

- А почему у вас на гербе находятся серп и молот?

• Это значит, - ответил Безайс, - что рабочий класс управляет страной в союзе с крестьянством.
• А знаете, чем кончится серп и молот?
• Чем?
• Напишите слова: «молот серп» и прочтите задом наперед. Получится: «престолом».

Смерть очень несложная штука. Умирают все, это врожденная способность. А вот сесть на поезд и приехать вовремя – это надо уметь.

Иногда он сам писал стихи, и это было хуже всего. Он знал, что они выходят у него плохие, но он твердо верил в великого бога упрямых людей и не терял надежды научиться писать их лучше. Эту слабость он скрывал изо всех сил и стыдился ее.

- Это бывает, что иногда женщины спокойнее мужчин, - сказал Матвеев. – Но у них это происходит просто от недостатка воображения. Они не умеют думать о завтрашнем дне.

И он много знал таких примеров, когда самые обыкновенные, скучные люди вдруг совершали героические поступки. Это время облагораживает людей и дает новый цвет вещам. Теперь в самом захолустном, засиженном мухами городишке есть свои герои, мученики победы.

Не люблю я возиться с женщинами – ужасно. Вечные разговоры о мужьях, о детях, о болезнях, - надоело. Особенно о детях. Как только их соберется трое или четверо, они говорят о родах, о беременности, о кормлении. И оторвать их от этого прямо невозможно. Это нагоняет на меня тоску. Я не люблю детей. А ты?

Он считал, что мужчина, для того чтобы нравиться, должен быть хоть немного загадочным. Сам он загадочным не был – он был слишком здоров для этого. Но, ухаживая за девушками, он старался казаться если не загадочным, то по меньшей мере странным. «Нет, - говорил он, - цветы мне не нравятся, - у них глупый вид. Музыка? И музыка мне тоже не нравится».

- Слушай, старик, - сказал он мечтательно и немного застенчиво, - это бывает, может быть, раз в жизни. Все ломается пополам. Ну вот, я сидел и тихонько работал. Сначала ходил отбирать у бежавшей с белыми бандами буржуазии диваны, семейные альбомы и велосипеды, потом поехал отбирать у подлой шляхты город Варшаву. Но этим занимались все. А теперь… Я все еще не совсем освоился с новым положением. Странно. Точно дело происходит в каком-то романе, и мне страшно хочется заглянуть в оглавление.

Красные убивали белых, белые – красных, и все это было необычайно просто. Власти приходили и уходили, оставляя на заборах приказы и воззвания, переименовывали улицы, строили арки. Жизнь обнажалась до самых корней и стала удивительно ясной. Остались только самые необходимые, основные слова.

Утром он вышел с ведрами за водой и увидел на телеграфном столбе расслабленные фигуры повешенных – верный признак, что в городе сменились власти.