Цитаты из книги Угощаю рябиной

Директор опять что-то записал в тетрадку и заговорил словно бы о чем-то другом, очень спокойно:

- Отец твой - я же его хорошо знал! - обязательно бы стал тебя учить. Тебя, а не Павла.

- Почему не Павла?

- Да вот так: тебя, а не Павла!

- Пускай уж лучше Павлик учится,- тихо сказал Шурка.

- Вот именно: если бы лучше! Не получается что-то у твоего Павлика , дорогой мой Александр. Не получается!

- Что не получается? Как?

- Да вот так, не получается.

Шурка заволновался, оперся руками о стол, словно раздумывая - встать ему и уйти сразу или остаться и слушать, что скажет директор еще.

И директор сказал еще:

-- Опять на второй год остается ваш Павлик.

Тогда Шурка понял и испугался.

- Не оставляйте его, пожалуйста! Он у нас старший... и сирота,торопливо стал просить он.

- Старший, да! Годиков ему многовато. А насчет сиротства - ну сколько же можно? Подрос уже... Выходит, он сирота, а ты его покровитель? Нельзя ему больше оставаться на второй год.

— Человек не может не тянуться к природе, он сам её творение, — сказал он наконец. — За чем же дело стало? — спросили его не без упрёка сразу в несколько голосов. — Ехали бы в деревню, жили бы на подножном корму, примеров немало. — Э, молодые люди! Вы, кажется, злитесь? А рассуждали, наверное, о союзе с природой, о том, что она смягчает нравы? Дело простое: сначала нужен был институт, затем потребовались издательства, журналы… Затем городская жена появилась… Сейчас, к сожалению, я уже не могу спать на сеновале и носить воду с колодца. Вот в будущем, на которое мы сейчас работаем, должна наступить гармония между городом и лесом. Зеленоград! Для меня это звучит, как, наверное, для первых русских революционеров звучало слово «социализм»…

— Пожалуйста, спрашивайте, что Вас интересует? — Как что интересует? Прежде всего — дикая рябина или садовая? — Была дикая, сейчас растёт на участке. Принёс из лесу несколько тоненьких, задавленных кустиков, пересадил под окна, на свободе они принялись, похорошели. Пока за рябиной ухаживаешь, заботишься о ней — она не дикая, и ягода крупнеет, добреет, а перестань заботиться — одичает рябина, запаршивеет, и ягода станет мелкой, горькой, чуть ли не ядовитой. Любознательный друг мой засиял от догадки: — Происходит, собственно, то же, что и с людьми? — Собственно, то же, — подтвердил я

— Вот, вот, — обрадовался он, — хлебом не корми! А наши дети растут! Даже по крышам не лазят. Что за детство! Лошадей да коров только на картинках видят. Один рвётся к бильярду, хлебом не корми, другой мечтает за руль сесть. И развязные какие-то… Мой младший на днях встретил старика Чуковского, Корнея Ивановича, — живого Чуковского! — и спрашивает: «Как жизнь?» Вроде по плечу похлопал. А потом заглянул к нему в открытый гараж и говорит: «Я не знал, что у Вас ЗИМ!» Корней Иванович, конечно, расхохотался. Расхохочешься!

Попробовав ягоды тут же на чердаке, я первым делом обрадовался, что опять смогу как-то побаловать своих детей и лишний раз доказать им, что деревенское детство не только не хуже, а во многих отношениях даже лучше детства городского. Не знаю, как это передать, объяснить, но всю жизнь я испытываю горечь оттого, что между мною и моими детьми существует пропасть. Нет, дело не в возрасте. Дело в том, что я был и остаюсь деревенским, а дети мои городские и что тот огромный город, к жизни в котором я так и не привык, для них — любимая родина. И ещё дело в том, что я не просто выходец из деревни, из хвойной глухомани, — а я есть сын крестьянина, они же понятия не имеют, что значит быть сыном крестьянина. Поди втолкуй им, что жизнь моя и поныне целиком зависит от того, как складывается жизнь моей родной деревни. Трудно моим землякам — и мне трудно. Хорошо у них идут дела — и мне легко живётся и пишется. Меня касается всё, что делается на той земле, на которой я не одну тропку босыми пятками выбил; на полях, которые ещё плугом пахал; на пожнях, которые исходил с косой и где метал сено в стога.