Цитаты из книги Гадюка

Серое утро занялось над дымящейся рекой, над сырыми лугами. Земля на обоих берегах взлетала поминутно, будто вырастали черные кусты. Воздух выл и визжал, плотными облачками рвалась шрапнель.

Над степью, то зеленой, то серо-серебристой от полыни, безоблачное майское небо пело голосами жаворонков.

..и Ольга Вячеславовна осталась одна в темном и пустом доме, где страшно выли печные трубы, будто призраки купцов Старобогатовых надрывались от тоски, сидя на крыше под осенним дождем...

Раздались удары, будто выколачивали ковер, не человека... Он молчал... Удар, снова удар... И вдруг что-то замычало... "Ага! Заговоришь!.." И уже не мычание - больной вой наполнил всю тюрьму... Будто пыль от этого страшного ковра окутала Ольгу Вячеславовну, тошнота подошла к сердцу, ноги поехали, каменный пол закачался - ударилась о него затылком...

- У нашего управдома с перепою внезапно открылось рвение к чистоте, сказал он, спуская на пол собачку. - Стоит внизу лестницы и утверждает, что лестница загажена моей собакой. "Это, - он говорит, - ее кало. Если ваша собака будет продолжать эти выступления на лестнице - возбужу судебное преследование". Я говорю: "Вы не правы, Журавлев, это не ее кало..." И так мы спорили, вместо того чтобы ему мести лестницу, а мне идти на службу. Такова русская действительность...

Василий Алексеевич был ужасно молод. Ну, что же: семнадцати лет влез в броневик, мчавшийся вниз по Тверской к площади Революции. Воевал три года. Потом — академия, чертежные столы, склеп на Донском кладбище, сны наяву о голубых городах. Житейского опыта не было ни на грош.

Нам здесь нет надобности подробно рассказывать о немощеных уличках, о гнилых заборах и воротах с лавочками для грызения подсолнухов, о заплатанных досками домишках, где на подоконниках цветут герани в знак того, что "мол, как хотите, граждане, а насчет герани в конституции ничего прямо не сказано..."

— А что?.. Разве не за это мы пошли в восемнадцатом году умирать, товарищи? — проговорил он глуховатым голосом. — Помню, этим городом я в сыпняке бредил... В какой-то степи сижу у столба... Дождь... Мертвяки валяются... А за дождиком, из мокрых бурьянов просвечивают купола, дивные арки, вырастают дома уступами... Сейчас — закрою глаза и вижу... Эх! А мы время теряем, пиво пьем...

– Бывают такие стервы со взведенным курком… От них подальше, голубчики…

Можно подавить в себе страх смерти, честолюбие, жажду жить... Животное благополучие... Все, что хотите... Воля верховодит надо всем... Я доказал это моею жизнью, товарищ следователь. Но сколько бы я ни хотел - сердце мое будет биться так, как само хочет... Жизнь моего тела, вся до последних тайн, - не подвластна мне... Когда мне вырывают сердце с жилами, - все летит к черту... Вы спрашиваете, на какой я попался крючок?.. Любовь... На то, что мне не подвластно.

Вы правы, это - трагедия: войти в будни, раствориться в них не могу, и быть личностью, торчать одиноко тоже не могу.

Мещанство метлой не выметешь - ни железной, ни огненной. Оно въедчивое. Его ситцем, и книгой, и клубом, и театром, и трактором нужно обрабатывать. Перевоспитать поколения. Для вас, поэтов, - если хотите, соглашусь, - наше время трагическое...

Революция - это целое бытие. От взятия Зимнего дворца до тридцати двух копеечек за аршин ситца. Вы представляете, какой это чудовищный размах, какой пафос должен быть, чтобы заставить боевого товарища с четырьмя орденами Красного Знамени торговать баранками на базаре... Больше мужества нужно в конце концов эти баранки продавать, чем с клинком наголо пролететь в атаку.

- Вот что я тебе скажу, Вася... Какое там - любовь. Прожить бы!.. О-хо-хо... Думаешь, выходят замуж оттого, что влюбились? Это только в кинематографе. Какая уж там любовь. Встретишь человека случайно, посмотришь: если чем-нибудь может улучшить твое положение - выбираешь его...

И сколько бы ни гремели грозно русские пушки, повелось, что рабской и униженной была перед всем миром великая страна, раскинувшаяся от Вислы до Китайский стены.

У меня, например, в эти дни было чувство ужаса. Подумай, я твердо стоял обеими ногами а земле: за спиной - 185 миллионов мужепесов, империя, закон и прочее, вплоть до тетушки Епанчиной с большими рысаками. все это я мог поносить и предавать под пьяную руку, но я был тведо влит в скалу. И вдруг за спиной холодок и пустота. земля уходит! Мираж! Бред! Дым! Ох, это было страшно!

Должно быть, в том счастье у нас на земле, чтобы забыть самого себя. Тот счастлив, в ком полнота, согласие и жажда жить для тех, кто дает эту полноту, согласие, радость.