Цитаты из книги Gone With the Wind

Стоило двум бывшим конфедератам где-либо встретиться – и речь шла только об одном, а если собиралось человек десять или больше, то можно было не сомневаться, что весь ход войны будет прослежен заново. При этом в беседе только и слышалось: «Вот если бы!..»

«Вот если бы Англия признала нас…» – «Вот если бы Джеф Дэвис реквизировал весь хлопок и успел перебросить его в Англию, пока не установилась блокада…» – «Вот если бы Лонгстрит выполнил приказ под Геттисбергом…» – «Вот если бы Джеф Стюарт не отправился в рейд, когда он был так нужен Маршу Бобу…» – «Вот если бы мы не потеряли Несокрушимого Джексона…» – «Вот если бы не пал Виксберг…» – «Вот если б мы сумели продержаться ещё год…» И всегда, во всех случаях: – «Вот если б вместо Джонстона не назначили Худа…» Или: «Вот если б они в Далтоне поставили во главе Худа, а не Джонстона…»

Если бы! Если бы! В мягких певучих голосах появлялось былое возбуждение; они говорили и говорили в мирной полутьме – пехотинцы, кавалеристы, канониры, – воскрешая дни, когда жизнь подняла их на самый гребень волны, вспоминая теперь, на закате одинокой зимы, лихорадочный жар своего лета.

«Они ни о чем больше не говорят, – думала Скарлетт. – Ни о чем, кроме войны. Все эта война. И они не будут ни о чем говорить, кроме войны. Нет, до самой смерти не будут».

– Ретт, – с негодованием воскликнула она вскоре после ультиматума, который предъявил ей дядюшка Питер, – почему в этом городе люди так подло относятся ко мне и так плохо обо мне говорят? Трудно даже сказать, о ком они говорят хуже – обо мне или о «саквояжниках»! Я никогда ни во что не вмешиваюсь и не делаю ничего плохого и… – Если вы ничего плохого не делаете, то лишь потому, что вам не представилось возможности, и, вероятно, люди смутно это понимают. – Да будьте же, наконец, серьёзны! Они меня доводят до исступления. А ведь я всего-навсего хочу немного подзаработать и… – Вы всего-навсего стараетесь быть непохожей на других женщин и весьма преуспели в этом. А я уже говорил вам, что это грех, который не прощает ни одно общество. Посмей быть непохожим на других – и тебя предадут анафеме! Да уже одно то, что вы с таким успехом извлекаете прибыль из своей лесопилки, Скарлетт, является оскорблением для всех мужчин, не сумевших преуспеть. Запомните: место благовоспитанной женщины – в доме, и она ничего не должна знать о грубом мире дельцов. – Но если бы я сидела дома, у меня уже давно не осталось бы крыши над головой. – Зато вы голодали бы гордо, как положено благородной даме. – Чепуха! Посмотрите на миссис Мерриуэзер. Она торгует пирогами, кормит ими янки, что много худее, чем иметь лесопилку, а миссис Элсинг шьёт и держит постояльцев, а Фэнни расписывает фарфор, делает уродливейшие вещи, которые никому не нужны, но все их покупают, чтобы поддержать ее, а… – Но вы упускаете из виду главное, моя кошечка. Эти дамы ведь не преуспели, а потому это не задевает легкоранимую гордость южных джентльменов, их родственников. Про них мужчины всегда могут сказать: «Бедные милые дурочки, как они стараются! Ну ладно, сделаем вид, что они нам очень помогают». А кроме того, вышеупомянутые дамы не получают никакого удовольствия от своей работы. Они всем и каждому дают понять, что только и ждут, когда какой-нибудь мужчина избавит их от этого неженского бремени. Поэтому их все жалеют. А вы явно любите свою работу и явно не позволите никакому мужчине занять ваше место, вот почему никто не жалеет вас. И Атланта никогда вам этого не простит. Ведь так приятно жалеть людей. – О господи, хоть бы вы иногда бывали серьёзны. – А вы когда-нибудь слышали восточную поговорку: «Собаки лают, а караван идёт»? Так вот, пусть лают, Скарлетт. Боюсь, ничто не остановит ваш караван. – Но почему они против того, чтобы я делала деньги? – Нельзя иметь все, Скарлетт. Вы либо будете делать деньги неподобающим для дамы способом и всюду встречать холодный приём, либо будете бедны и благородны, зато приобретёте кучу друзей. Вы свой выбор сделали. – Бедствовать я не стану, – быстро проговорила она. – Но… я сделала правильный выбор, да? – Если вы предпочитаете деньги. – Да, я предпочитаю деньги всему на свете. – Тогда вы сделали единственно возможный выбор. Но за это надо платить – как почти за все на свете. И платить одиночеством.

На какое-то время она погрузилась в молчание. А ведь он прав. Если как следует подумать, то она и в самом деле в общем-то одинока: близкого друга среди женщин у неё нет. В годы войны, когда на неё нападало уныние, она бросалась к Эллин. А после смерти Эллин рядом всегда была Мелани – правда, с Мелани её ничто не роднит, кроме тяжёлой работы на плантациях Тары. А теперь не осталось никого, ибо тётя Питти пробавляется только городскими сплетнями, а настоящей жизни не знает.

– По-моему… по-моему… – нерешительно начала она, – у меня всегда было мало друзей среди женщин. И дамы Атланты недолюбливают меня не только потому, что я работаю. Они просто меня не любят, и все. Ни одна женщина никогда по-настоящему меня не любила, кроме мамы. Даже мои сестры. Сама не знаю почему, но и до войны, до того, как я вышла замуж за Чарли, леди не одобряли меня во всем, что бы я ни делала… – Вы забываете про миссис Уилкс, – сказал Ретт, и в глазах его блеснул ехидный огонёк. – Она всегда одобряла вас – во всем и до конца. Я даже сказал бы, что она одобрила бы любой ваш поступок – ну, кроме, может быть, убийства. Скарлетт мрачно подумала: «И даже убийство!», – и презрительно рассмеялась. – Ах, Мелли! – проронила она и нехотя добавила: – Не очень-то мне льстит то, что Мелли – единственная, кто меня одобряет, ибо ума у неё – кот наплакал. Да если бы она хоть немножко соображала… – Скарлетт смутилась и умолкла. – Если б она хоть немножко соображала, она бы кое-что поняла, и уж этого-то она бы не одобрила, – докончил за неё Ретт. – Впрочем, вы об этом знаете, конечно, куда больше меня. – Ах, будьте вы прокляты с вашей памятью и вашей невоспитанностью! – Я обхожу молчанием вашу неоправданную грубость и возвращаюсь к прежней теме нашего разговора. Хорошенько запомните следующее. Если вы не как все, то всегда будете одиноки – всегда будете стоять в стороне не только от ваших сверстников, но и от поколения ваших родителей, и от поколения ваших детей. Они никогда вас не поймут, и что бы вы ни делали, это будет их шокировать. А вот ваши деды, наверно, гордились бы вами и говорили бы: «Сразу видна старая порода». Да и ваши внуки будут с завистью вздыхать и говорить: «Эта старая кляча, наша бабка, видно, была ох какая шустрая!» – и будут стараться подражать вам. Скарлетт весело рассмеялась. – А вы иной раз попадаете в точку! Взять хотя бы мою бабушку Робийяр. Мама вечно стращала меня ею, когда я не слушалась. Бабушка была настоящая ледышка и очень строга к себе и к другим по части манер, но она была трижды замужем, из-за неё состоялась не одна дуэль, и она румянилась, и носила до неприличия низко вырезанные платья, и… м-м… почти ничего под платьями. – И вы невероятно восхищались ею, хоть и старались походить на свою матушку! А мой дед со стороны Батлеров был пират. – Не может быть! Из тех, что лазали на мачты и ходили по реям? – Ну, он скорее заставлял других ходить по реям, если это могло принести доход. Так или иначе, он сколотил немало денег и оставил моему отцу целое состояние. Однако в семье все из осторожности называли его «морской капитан». Он погиб во время драки в салуне задолго до моего рождения. Смерть его, понятно, явилась большим облегчением для его деток, ибо старый джентльмен по большей части бывал пьян, а напившись, забывал о том, что служил на флоте капитаном, и принимался вспоминать такое, от чего волосы у его деток вставали дыбом. Тем не менее я всегда восхищался им и старался подражать ему куда больше, чем отцу, хотя отец у меня – весьма благовоспитанный господин, чрезвычайно почтенный и религиозный, так что видите, как оно бывает. Я уверен, что ваши дети не будут одобрять вас, Скарлетт, как не одобряют вас сейчас миссис Мерриуэзер, и миссис Элсинг, и их отпрыски. Ваши дети скорее всего будут мягкие и чинные, какими обычно бывают дети у людей, лишённых сантиментов. И на их беду вы, как всякая мать, по всей вероятности, будете исполнены решимости сделать все, чтобы они не знали тех тягот, которые выпали вам на долю. А ведь это неправильно. Тяготы либо обтёсывают людей, либо ломают. Так что одобрения вы дождётесь только от внуков. – Интересно, какие у нас будут внуки! – Вы сказали: «у нас», намекая, что у нас с вами могут быть общие внуки? Фи, миссис Кеннеди!

– Одним чертовым ублю… одним подлипалой стало меньше, – произнес Тони, протягивая стакан, чтобы ему налили еще виски. – Я скакал во всю мочь: могу расстаться со своей шкурой, если быстро не уберусь отсюда. И все равно ни о чем не жалею. Ей-богу, не жалею! Попытаюсь добраться до Техаса и там затаюсь. Эшли был со мной в Джонсборо и велел мне ехать к вам. Но мне нужна другая лошадь, Фрэнк, и немного денег. Лошадь у меня полумертвая – ведь я всю дорогу гнал ее изо всех сил, – да к тому же по-глупому выскочил сегодня из дома как сумасшедший, без пальто, без шляпы и без цента в кармане. Правда, в доме у нас деньгами не разживешься.

Он рассмеялся и с жадностью набросился на холодную кукурузную лепешку и холодный салат из листьев репы в хлопьях застывшего белого жира.

– Можете взять мою лошадь, – спокойно сказал Фрэнк. – У меня при себе всего десять долларов, но если вы дождетесь здесь утра… – Черта с два, да разве я могу ждать! – убежденно, но даже как-то весело воскликнул Тони. – Они скорей всего мчатся за мной по пятам. Не так уж намного я их и обогнал! Если бы не Эшли, который вытащил меня оттуда и посадил на лошадь, я бы так и остался там как дурак и сейчас уже висел бы в петле. Славный малый этот Эшли. Значит, и Эшли замешан в этой страшной, непонятной чертовщине. Скарлетт, вся похолодев, поднесла руку ко рту. А что, если янки уже схватили Эшли? Ну почему, почему Фрэнк не спросит, что же все-таки произошло? Почему он принимает все это так спокойно, будто ничего особенного не случилось? Она с трудом заставила себя разжать губы. – А что… – начала она. – Кого… – Да бывшего управляющего вашего батюшки… Будь он проклят… Джонаса Уилкерсона. – И вы его… Он что, мертв? – Бог ты мой, Скарлетт О'Хара! – раздраженно воскликнул Тони. – Уж если я решил кому-то вспороть брюхо, неужели, вы думаете, я удовлетворюсь тем, что оцарапаю его тупой стороной ножа? Нет, конечно, и можете мне поверить, я искромсал его на кусочки. – Вот и прекрасно, – не повышая голоса, произнес Фрэнк. – Я никогда не любил этого малого.

Скарлетт взглянула на мужа. Он был совсем не похож на того слабовольного Фрэнка, которого она знала, – Фрэнка, который обычно нервно теребил бороденку и которым так легко было помыкать. Сейчас в нем появились решительность и спокойствие и он справлялся с неожиданно возникшей ситуацией, не тратя слов даром. Перед ней был мужчина, и Тони – тоже мужчина, и вся эта страшная история – мужское дело, в котором женщине нет места.

– А Эшли… Он не… – Нет. Он хотел убить Джонаса, но я сказал ему, что это мое право, потому что Салли – моя родственница, и Эшли под конец сдался. Но настоял, что поедет со мной в Джонсборо – на случай, если Уилкерсон возьмет верх. Я не думаю, чтобы старина Эшли попал из-за этого в беду. Надеюсь, что нет. А не найдется у вас джема к кукурузной лепешке? И не можете ли вы дать мне чего-нибудь с собой? – Я сейчас закричу, если вы не расскажете мне все по порядку. – Подождите, пока я уеду, и тогда кричите, сколько вашей душе угодно. Я все вам расскажу, пока Фрэнк будет седлать лошадь. Этот чертов… Уилкерсон и так уж причинил немало вреда. Вы же знаете, он чуть не доконал вас налогами. Но это только одна из его пакостей. Хуже всего то, что он без конца подстрекал черномазых. Кто бы мог сказать, что настанет день, когда я буду их ненавидеть! Черт бы их побрал, они же верят всему, что эти мерзавцы говорят им, и забывают то доброе, что мы для них делали. А сейчас янки поговаривают о том, чтобы дать черномазым право голоса. Нам же голосовать не дадут. Да во всем графстве можно по пальцам пересчитать демократов, которым разрешено голосовать: янки ведь вычеркнули из списков всех, кто сражался на стороне Конфедерации. А если они еще неграм разрешат голосовать, то нам вообще конец. Черт подери, это же наш штат! Наш, а не янки! Ей-богу, Скарлетт, с таким мириться нельзя! И мы мириться не станем! Что-нибудь придумаем – пусть хоть до войны дойдет! А то у нас скоро будут и судьи-ниггеры, и законодатели-ниггеры – куда ни глянь, всюду черные обезьяны… – Прошу вас… поскорее расскажите мне все! Что же произошло? – Подождите заворачивать эту лепешку… дайте мне сначала еще кусок. Ну, так вот, пошли слухи, что Уилкерсон слишком далеко зашел в своих разговорах насчет равноправия негров. Да, да, он часами вдалбливал это черномазым идиотам. У него хватило нахальства… нагло… – Тони чуть не захлебнулся собственной слюной, – …говорить, что ниггеры могут… могут иметь… белых жен. – Ах, Тони, этого быть не может! – Ей-богу, так! И я не удивляюсь, что вы побелели. Но черт возьми, Скарлетт, это же не новость для вас! Это внушают неграм и здесь, в Атланте. – Я… я не знала. – Значит, Фрэнк скрыл это от вас. Словом, мы надумали навестить ночью мистера Уилкерсона и потолковать с ним по душам, но прежде чем отправиться туда… Вы помните этого черного бугая Юстиса, который был у нас десятником? – Да. – Так он сегодня подошел к двери нашей кухни – а Салли готовила там ужин – и… Я не знаю, что он ей сказал. Да теперь, видно, никогда и не узнаю. Словом, что-то он ей сказал, и я услышал, как она вскрикнула; я бросился на кухню, а он там – пьяный, как последний сукин сын… извините, Скарлетт, сорвалось с языка. – Продолжайте. – Я пристрелил его; на крик Салли прибежала мама, а я вскочил на лошадь и помчался в Джонсборо к Уилкерсону Ведь это он был виноват в том, что произошло. Этот черный дурак в жизни бы не додумался явиться к нам на кухню, если б не Уилкерсон. Возле Тары я встретил Эшли, ну и он, конечно, поскакал со мной. Он сказал, что сам разделается с Уилкерсоном за то, что тот хотел отобрать у вас Тару, а я сказал – нет, это сделаю я, потому что Салли – жена моего родного покойного брата; мы проспорили с ним всю дорогу. А когда примчались в город – ей-богу, Скарлетт, не поверите: я, оказывается, даже и пистолета с собой не взял. Забыл в конюшне. В такой я был ярости…

Он умолк и откусил от черствой лепешки, а Скарлетт почувствовала, как по телу у нее пробежала дрожь. Неуемная ярость Фонтейнов вошла в историю округи задолго до этих событий.

– Пришлось мне идти на него с ножом. Обнаружил я этого негодяя в баре. Затиснул его в угол – а Эшли никому не давал подойти к нам – и, прежде чем полоснуть ножом, растолковал ему, за что хочу его прирезать. А как дальше было дело, сам не знаю, – медленно произнес Тони. – Опомнился я уже в седле: Эшли посадил меня на лошадь и велел ехать к вам, друзья. Эшли хороший малый, не подведет. Он не теряет головы. В эту минуту вошел Фрэнк с переброшенным через руку пальто и протянул его Тони. Это было его единственное теплое пальто, но Скарлетт возражать не стала. Ее дело тут – сторона, пусть мужчины сами разбираются. – Но, Тони… вы так нужны дома. Если бы вы вернулись и все объяснили, конечно же… – Фрэнк, вы женились на дурочке, – с усмешкой сказал Тони, натягивая пальто. – Она думает, янки наградят человека за то, что он не подпускает ниггеров к своим белым женщинам. Что ж, конечно, наградят – военным трибуналом и веревкой. Поцелуйте меня, Скарлетт. Фрэнк не станет возражать, а я ведь, может, больше никогда вас не увижу. Техас – это далеко. Писать я не осмелюсь, поэтому сообщите домой: пусть знают, что я хоть до вас добрался в целости.

Тут на обороте наклеен стишок. Я знаю, мисс Скарлетт не больно жалует стихи, но мне казалось, эти могут прийтись ей по душе.

Он перевернул купюру. С оборотной стороны на неё был наклеен кусок обёрточной бумаги, исписанный бледными самодельными чернилами. Уилл откашлялся и неторопливо, с расстановкой прочёл: – Называется: «Стихи на оборотной стороне денежной купюры Конфедерации»:

Это знак, не имеющий больше цены, – Сохрани его, друг дорогой; Это символ когда-то прекрасной страны, Разорённой жестокой рукой. Да поведает он свой печальный рассказ Тем, кто память хранит о былом, О земле – колыбели священной для нас, О грозе, полыхавшей огнём.

– О какие прекрасные, какие волнующие слова! – воскликнула Мелани. – Нет, Скарлетт, ты не должна позволять Мамушке заклеивать деньгами щели на чердаке. Это же не просто бумажки, как правильно сказано в стихах… это память о той жизни, которая ушла безвозвратно.

– Все почти совсем как прежде, когда к нам съезжались гости, верно? – радостно шепнула Сьюлин на ухо Скарлетт. Сьюлин была на седьмом небе от счастья, снова принимая у себя своего поклонника, и не сводила глаз с Фрэнка Кеннеди. Скарлетт с удивлением обнаружила, что Сьюлин может казаться почти хорошенькой, невзирая на ужасную болезненную худобу. Щеки у неё разрумянились, взгляд смягчился, глаза блестели.

«Похоже, она в самом деле неравнодушна к нему, – со снисходительным презрением подумала Скарлетт. – И, пожалуй, может стать почти нормальным человеком, если обзаведётся мужем, – хотя бы такой старой интендантской крысой, как Фрэнк».

Неумолчные отголоски войны, доносившиеся в Атланту, вносили приятную непринуждённость во взаимоотношения, повергавшую людей почтенных в тревогу. Обескураженные мамаши обнаруживали, что их дочерям наносят визиты незнакомые люди, чья родословная никому не известна и которые не имеют при себе рекомендательных писем, и с ужасом замечали, что дочери разрешают этим людям украдкой пожимать им руку. Миссис Мерриуэзер, ни разу не позволившая будущему супругу поцеловать её до свадьбы, просто не поверила своим глазам, увидев, что Мейбелл целуется с маленьким зуавом Рене Пикаром. Ужас её был тем более неописуем, что Мейбелл ничуть не была смущена. И хотя Рене немедленно предложил Мейбелл руку и сердце, это не могло изменить существа дела. Миссис Мерриуэзер видела, что Юг стремительно скатывается в бездну морального разложения, и не раз во всеуслышание об этом заявляла. Остальные матери с жаром поддерживали её точку зрения и винили во всём войну.

Но мужчины, приготовившись через неделю-другую сложить голову на поле боя, не намерены были предпринимать установленное правилами хорошего тона длительное и церемонное ухаживание и выжидать год, прежде чем, собравшись с духом, назвать свою избранницу по имени – с прибавлением, разумеется, обязательного «мисс». Обычно они теперь через три-четыре месяца уже делали предложение. А девушки, хотя и знали, что настоящая леди должна поначалу трижды ответить на предложение отказом и только на четвёртый раз принять его, готовы были сразу же, не раздумывая долго, сказать «да».

Эта простота нравов, принесённая войной, сделала жизнь необычайно увлекательной для Скарлетт. Если бы не грязная зачастую работа сиделки и не тоскливая обязанность скатывать бинты, она, пожалуй, ничего не имела бы против того, чтобы война длилась вечно. В сущности, она и работу в госпитале переносила теперь без раздражения, ибо здесь ей открывался огромный простор для ловли поклонников. Раненые были беззащитны перед её чарами и тут же сдавались на милость победителя. Сменить повязку, отереть пот со лба, взбить подушки, помахать веером – и объяснение в любви не заставит себя ждать. О, это была поистине райская жизнь после года такого унылого существования!