Цитаты из книги Thrones, Dominations

Перед обедом заходила Хелен, вся в ярости. Говорит, что семья выглядит посмешищем, когда хозяин вступает в брак на задворках в Оксфорде в какой-то странной компании (она имеет в виду донов-женщин), а слуга женится с надлежащей помпой и великолепием в Лондоне. Что касается оперных звёзд, распевающих духовную музыку, — это неприличное хвастовство. Выразила удивление, поскольку считала, что Бантер знает своё место. Ещё куча подобных замечаний. Сказала ей, что вполне естественно чувствовать себя раздосадованной, когда тебя не пригласили. Настроение значительно улучшилось. Гнев хорошо разгоняет кровь.

Послала Франклин в «Хэтчардс» за книгой «Война и мир», считая, что сейчас самое время начать длинную книгу, чтобы заполнить время, когда работа в доме Бантера закончилась. Глупая женщина возвратилась с «Анной Карениной», сказав, что это самое близкое, что она смогла найти. Прочитала первое предложение и задумалась. «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Великий писатель всё перепутал. Думаю, что несчастье почти одинаково независимо от причин, его вызвавших, а счастье — довольно своеобразная вещь. Конечно же, никто прежде не был счастлив точно так, как мой Питер и Харриет. Неправильная книга — нужно попросить Харриет дать мне на время «Войну и мир».

— Но ведь фотография — совсем другое? — Да, это так. Но представляет интерес вопрос сходства. Я иногда думаю, что легче получить сходство на картине. — Это звучит очень интригующе. Большинство считает как раз наоборот. — Леди Питер, сколько минут, по-вашему, вы смотрели на меня этим утром? Смотрели прямо на меня, я имею в виду. — Не знаю, — сказала Харриет. — Треть времени, пока мы были вместе? Возможно, меньше. — Гораздо меньше. Существует табу смотреть прямо на другого человека. Скажем, пять минут, и я уверена, что на самом деле меньше, но уж никак не больше. — А у художника есть право смотреть — вы это имеете в виду? — Да. Художник смотрит в течение многих часов подряд. С другой стороны, фотоаппарат делает снимок за долю секунды. В эти доли секунды люди могут проявиться так, что кажутся неузнаваемыми для самих себя и друзей. — Таким образом, хитрость в том, чтобы поймать типичный момент? — Одна из них. Моя хитрость в том, чтобы предположить, какое из миллиона обличий, которые человек принимает секунду за секундой, является тем обличием, которое нравится самому человеку, и поймать его.

Меня проводили в небольшой кабинет Харриет, и я полюбовалась на хороший эбеновый письменный прибор с хрустальной чернильницей и серебряными держателями, — подпорченный, как мне показалось, поскольку гусиные перья немного изъедены молью, а украшения с одного бока отвалились. По-дурацки вслух задала вопрос, почему Питер не купил хорошую серебряную авторучку в «Гаррард», раз он там был, но оказалось, что весь прибор куплен только ради того, чтобы ставить в него перья, принадлежавшие Шеридану Ле Фаню. Я несколько растерялась.

Спальня была наполнена лунным светом — портьеры полностью отдёрнуты.

— Харриет? — тихо спросил он.

— Действительно я. А кто ещё это может быть? — засмеялась она.

— Я только хотел проверить, спишь ли ты. Задёрнуть портьеры?

— Не ради меня. Я люблю видеть с кровати луну и звёзды.

— Да будет так, Domina. Луна желанья всходит в небе ясном, луна Эдема — полна и прекрасна… [191]

— Прекрати бормотать, Питер, и полезай под одеяло прежде, чем простудишься.

— Уже здесь. Я ещё тебе не надоел?

— Нисколько. Я, кажется, становлюсь ненасытной.

— Великолепно. Я в жене найти желаю то, что в шлюхах есть всегда... Полагаю, что в своё время шлюхи, должно быть, сильно отличались.

— Абсурд, Питер. Ты говоришь глупости…

— Признаки удовлетворённой страсти, — я знаю это, Domina, я знаю.

— Питер считает, что вы знаете, — сказала Харриет, когда они, наконец, сделали заказ и она повторила слух о Лоуренсе Харвелле.

— Боюсь, что нет, — задумался Фредди. — Но могу поразнюхивать. Дайте мне денёк или два.

— Спасибо. А вы можете удовлетворить моё любопытство и рассказать, как «разнюхиваются» такие вещи?

— Ну, — с жаром заговорил Фредди, — всегда есть кто-то, кто что-то знает. И, понимаете, кто-то учился с кем-то в одной школе, или кто-то кому-то чем-то обязан и рад вернуть долг, — вот картина и проясняется. Проблема с Харвеллом в том, что он — одиночка. Его отец, как вы знаете, заработал огромные деньги на судебных тяжбах и немного на осторожных инвестициях. В результате сын может делать, что пожелает. У него нет ни совета директоров, с которыми нужно что-то согласовывать, ни опекунов и тому подобного. Он может заработать деньги или потерять их, и никто ничего не узнает.

— Но должно же быть хорошо известно, стала ли пьеса финансово успешной или провалилась.

— О, да. Но, видите ли, театр — довольно дикий вид бизнеса. Не то, что акции железных дорог, или уголь, или судовые перевозки, где люди очень хорошо понимают, что такое финансовая отдача. Пьесы скорее напоминают ставку на лошадей — довольно скользкое дело.

— Но если он занимал деньги?

— Может ничего не означать. Во всяком случае, не значит, что он потерял своё состояние, если вы это имеете в виду. Фактически, если бы он потерял всё до последней рубашки, он не мог бы ничего занять. Ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, — это девиз банкира.

— А кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет, — сказала Харриет.

— Легкомыслие может доставлять большое удовольствие, — сказал он тихо. — Но мне не нравится слышать, что ты называешь детективные романы легкомысленными.

— А разве это не так? По сравнению с настоящими вещами?

— Что ты называешь настоящими вещами?

— Большую литературу, «Потерянный рай», такие романы, как «Большие надежды», «Преступление и наказание» или «Война и мир». [132] Или, с другой стороны, настоящее расследование настоящих преступлений.

— Ты, кажется, не осознаешь важность своей специфической литературной формы, — сказал он. — Детективные романы несут в себе мечту о правосудии. Они создают иллюзорный мир, в котором порок наказан, и преступника выдают улики, о которых тот и не подозревал, когда сбегал с места преступления. Мир, в котором убийцы пойманы и повешены, а невинные жертвы отмщены, а грядущее убийство предотвращено.

— Но это всего лишь мечта, Питер. Мир, в котором мы живём, совсем на него не похож.

— Иногда похож. Кроме того, тебе не приходило в голову, что, чтобы нести добро, мечта не должна отражать реальность?

— Какая пользы от неправды? — удивилась она.

— Не неправда, Харриет, идеализм. Детективные романы создают представление о мире, который должен быть правильным. Конечно, люди читают их для забавы, для развлечения, также как решают кроссворды. Но внутри они утоляют жажду в правосудии, и помоги нам Небеса, если простые люди прекратят её чувствовать.

— Ты имеешь в виду, что романы работают, как сказки, чтобы предостеречь всех мачех против того, чтобы быть злыми, и успокоить всех золушек?

— Если хочешь. Или возьми, как работала вера в призраков. Если ты знаешь, что тебя станет преследовать призрак дедушки, не выполни ты его завещания, или если думаешь, что призраки убитых ночью выходят и воют, требуя отмщения...

— Ты слишком многого хочешь, Питер.

— Полагаю, что очень умные люди смогут увидеть свою мечту о правосудии у Достоевского, — сказал он. — Но их не так много, чтобы сформировать общественное мнение. Простые люди в основном читают то, что пишешь ты.

— Но не для просвещения. Им не хочется прикладывать усилий. Они лишь желают хорошую историю с острыми ощущениями и неожиданными поворотами сюжета.

— Но ты застаёшь их врасплох, — сказал он. — Если бы они считали, что их учат, то заткнули уши. Если бы они думали, что ты вознамерилась их просветить, они, скорее всего, никогда не купили бы книгу. Но ты предлагаешь их развлечь и потихоньку показываешь упорядоченный мир, в котором все мы должны стараться жить.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Как никогда, Domina. Твоё призвание не кажется мне бóльшим легкомыслием, чем моё тебе. Похоже, каждый из нас имеет больший вес в глазах другого, чем в своих. И, наверное, это неплохо: чувство собственного достоинства без тщеславия.

— Легкомыслие навсегда?

— Как можно дольше, — сказал он, внезапно мрачнея. — Мне очень жаль, что немцы не увлеклись твоим видом лёгкого чтива.

– Кажется, ты недооцениваешь важность этого жанра. Детективные повести умеют поведать нам мечту о справедливости. Они рисуют образ мира, в котором проступки получают воздаяние, а злодеи, сами того не замечая, изобличают себя. Мира, в котором убийц ловят и вешают, невинные жертвы оказываются отмщены, а замышляющий убийство – напуган.    – Но это ведь только образ, видение, Питер. Мир, в котором мы живем, вовсе не таков.    – Не всегда. А кроме того, тебе не приходило в голову, что, чтобы приносить пользу, видения вовсе не обязательно должны быть правдой?    – Но какая польза может быть от лжи?    – Это не ложь, Гарриет, а идеализм. Детективные повести напоминают о мире, который должен быть подлинным. Конечно, люди читают их для забавы, для развлечения, для того же, для чего разгадывают кроссворды. Но на чуть большей глубине они питают нашу жажду справедливости, и, не дай Бог, простые люди перестанут их читать

Извлечение из дневника Гонории Лукасты, вдовствующей герцогини Денверской:

21 января Допоздна слушала радионовости о бедном дорогом короле. Никаких изменений в бюллетенях, но Франклина вернулась после выходного и сказала, что улица полна людей, просто слоняющихся. Позже проснулась от криков на улице. На небольших переносных часах около кровати три утра. Разносчик газет громко кричал: «Король умирает! Читайте подробности — король умер!» Открыла окно, чтобы попросить газету, но лишь увидела Франклину в халате, бегущую за ним с этой же целью. Мы вместе пили какао и читали сообщение на первой странице — в чёрной рамке. Очень хорошо помню его маленьким мальчиком в матроске в Виндзоре, когда меня привезли туда поиграть с ним. Помню, как трудно было сделать так, чтобы он победил в бадминтон. Кажется, это было только вчера. Немного поплакала, возвратившись в кровать, но не о величавом старом короле, а о том маленьком мальчике. Как глупо. Часто просто не можешь сдержаться и не быть глупой…

— Месье Шаппарель, — сказал Питер, — оставляет за собой привилегию быть художником с капризами. Ветер вдохновения несёт его, куда ему заблагорассудится. Если он в настроении быть праздным, то ничто не заставит его работать, даже самый красивый объект, n’est-ce pas?

— Красота? — воскликнул живописец. — Я презираю красоту. Она для художников по рекламе. Истинная красота — возможно, но это не то, что вы имеете в виду, когда используете это слово в вашей стране. Салоны красоты, мушки на лице, девицы в купальниках на конкурсе красоты — всё это относится к банальщине.

— Никуда не деться от всех этих улыбающихся девушек в купальных костюмах, — услужливо поддакнул лорд Граммидж. — Сейчас в газетах кроме них ничего и нет.