Цитаты из книги Отблеск костра

Я разбирал эту груду документов, аккуратно подшитых, с датами, гербами, номерами входящих и исходящих, с подписями, имевшими когда-то могущественную силу, а сейчас превратившимися в едва заметный, полустершийся чирк карандаша, и думал: какое количество бумажек окружает каждого из нас! Мы не догадываемся, что находимся в плену у бумажек. Они, невидимые, идут по нашим следам, им нет числа, нет сроков, нет смерти. Они — как загробные тени нашего земного существования, ведь мы умираем, а они остаются… Бумажки живут своей скрытной медленной жизнью, рассчитанной на тысячелетия, как камни, как ледники.

У окна в простенке — темный лик иконы, В мутном полумраке прячутся углы. Чей-то бред невнятный, чей-то скрежет, стоны, Да порой о нары звякнут кандалы.

Медлит ночь в безмолвье, тягостно и жутко, Зорко тьма глухая стены стережет. Слух мой ловит что-то напряженно-чутко. В сердце скука злая, душная растет.

Бьется мысль бессильно, как в тенетах птица. Липкая тревога ум обволокла. Память воскрешает забытые лица, Канувшие в вечность давние дела…

Загасил я гордость — и молчу бесстрастно. И мирюсь постыдно, холодно терплю. Только ненавидеть я умею страстно И упрямо, жадно и напрасно Эту жизнь бесплодную люблю.

Е. Трифонов

Как прежде, все кругом. Все тот же тесный двор И вечный лязг цепей и гам тюрьмы нестройный. Но что же так в груди легко и беспокойно, Так сини небеса, так звонок птичий хор?

И ненасытно так зачем опять смотрю На этот вольный мир под небом лучезарным? О, дни апрельские! Я сердцем благодарным Их жаркому раздумью подарю.

Принес уж ветер мне пахучий дар тайги, И солнце в кельи к нам не раз уже смотрело. Кудрявая трава кой-где зазеленела… То первых теплых дней несмелые шаги.

Под окнами моя крылатая родня, Моих питомцев сизых стая. По небу - облаков гирлянда золотая… Такие дни как праздник для меня!

Душа какою-то решимостью полна, Недостижимое становится возможным, И нетерпеньем сладким и тревожным Она взволнуется до дна!

И дышится легко и весь я - как в хмелю. Я с тихой ласкою былое вспоминаю И снова трепетно чего-то ожидаю И негодую и люблю!

И неспокоен я, как пламя на ветру, Как море в светлый час прилива, И в этот жаркий миг рука нетерпеливо Уж тянется к перу!

Я в строфы мерные вдохну мои мечты, Зажгу в них искры дум, как луч в прозрачной влаге, И горстью полною рассыплю по бумаге Простые и печальные цветы.

Е. Трифонов - Утром

Звонок подымет нас в ноябрьской мутной рани, И свет чадящих ламп сметет обрывки грез, И окрик бешеный, и град площадной брани… Пора вставать. — Эй, подымайся, пес!

Встаем. Свернем постель и бродим как в тумане. Цвель по стенам, как пятна ржавых слез. Потеки мыльные от мерзостной лохани, За окнами — безлюдье, сумрак и мороз.

Потом в ряды построит нас свисток, Молитву проревем нестройно, диким хором. Стоим и хмуро ждем. Вот загремят запором, И, грузен, туп и зол, вплывет тюремный бог. И начинаем день, день скуки и мечтаний, Жуя ломоть сырой и кислой дряни.

Голодали камерой уже неделю, все были без сил, экономили каждое движение, чтобы продлить борьбу. Начальство не шло на уступки. Один из заключенных не выдержал, говорит: «Товарищи, я больше не могу терпеть. Чтобы не сдаться и не подвести вас, разрешите мне покончить с собой». И вот, лежа на нарах, обессиленные, долго обсуждали вопрос: имеет ли он моральное право уйти от борьбы? Согласились, разрешили.

Русская каторга после пятого года — это история отчаяннейшей войны заключенных «политиков» за свое человеческое достоинство. Сражения этой войны развертывались иногда на таких незначительных плацдармах, из-за таких ничтожных поводов, которые сейчас покажутся пустяками. Но из-за них люди шли на смерть, убивали тюремщиков, убивали себя. Каторжане непрерывно против чего-то протестовали: против того, что начальство обращалось к ним на ты, против требования тюремщиков приветствовать их словами «Здравия желаю» и снимать шапки (некоторые в лютый мороз нарочно выходили на прогулку без шапок, за что получали карцер), против телесных наказаний, против насильственной стрижки волос, протестовали против «подаванцев», то есть подававших прошения с просьбой о помиловании и снижении сроков, и против тех, кто надеялся на царскую милость по случаю трехсотлетия Романовых.

Иногда война немного утихала, начальство где-то сдавалось, в чем-то уступало, и воцарялся смрадный, тягучий мир, но ненадолго. Каторга не могла стать миром по той причине, что она придумана была для убивания духа, а дух — сопротивлялся.