Цитаты из книги Special Assignments

В прошлом году, когда Анисий в филеры поступил, куда как легче было. Жалование – восемнадцать целковых, плюс доплата за сверхурочные, да за ночные, да, бывало, еще разъездные подкидывали. Иной раз до тридцати пяти рубликов в месяц набегало. Но не удержался Тюльпанов, бессчастный человек, на хорошей, хлебной должности. Признан самим подполковником Сверчинским агентом бесперспективным и вообще слюнтяем. Сначала был уличен в том, что покинул наблюдательный пост (как же было не покинуть, домой не заскочить, если сестра Сонька с самого утра некормленая?). А потом еще хуже вышло, упустил Анисий опасную революционерку. Стоял он во время операции по захвату конспиративной квартиры на заднем дворе, у черного хода. На всякий случай, для подстраховки – по молодости лет не допускали Тюльпанова к самому задержанию. И надо же так случиться, что арестовальщики, опытные волкодавы, мастера своего дела, упустили одну студенточку. Видит Анисий – бежит на него барышня в очочках, и лицо у ней такой напуганное, отчаянное. Крикнул он «Стой!», а хватать не решился – больно тоненькие руки были у барышни. И стоял, как истукан, смотрел ей вслед. Даже в свисток не свистнул.

За это вопиющее упущение хотели Тюльпанова вовсе со службы турнуть, но сжалилось начальство над сиротой, разжаловало в рассыльные. Состоял теперь Анисий на должности мелкой, для образованного человека, пять классов реального окончившего, даже постыдной. И, главное, совершенно безнадежной. Так и пробегаешь всю жизнь жалким ярыжкой, не выслужив классного чина.

Неразумны они, чада мои. Взгляды их перевернуты, черное видится им белым, а белое черным; беда счастьем, а счастье бедой. Когда призываю Я из милости к Себе одного из них в младенчестве, прочие плачут и жалеют призванного вместо того, чтоб возрадоваться за него. Когда оставляю Я некоего из них жить до ста лет, до немочи телесной и угасания духовного, в наказание и назидание прочим, те не ужасаются страшной доле его, а завидуют. После смертоубийственного сражения радуются отвергнутые Мной, хоть бы даже и получили увечье, а тех, что пали, призванные Мной пред Лицо Мое, они жалеют и втайне даже презирают как неудачников. А те то и есть истинные счастливцы, ибо уже у Меня они; несчастливцы же те, кто остался.

1. На всём белом свете не было человека несчастнее Анисия Тюльпанова. Ну может, только где-нибудь в чёрной Африке или там Патагонии, а ближе – навряд ли. Слуга недовольно уставился на посетителя и спросил: – Сево нада? – Откуда-то из глубины дома донесся звучный женский голос: – Маса! Сколько раз тебе повторять! Не «сево нада», а «что вам угодно»! Азиат злобно покосился куда-то назад и неохотно буркнул Анисию: – Сьто чибе угодно? – Курьер Тюльпанов из Жандармского управления к его высокоблагородию с бумагами, – поспешно доложил Анисий. – Давай ходи, – пригласил слуга и посторонился.

• Анисий был готов за его высокоблагородием куда угодно что и продемонстрировал поспешным вскакиванием со стула.
• Пика – масть непростая. Во всех играх самая младшая, только в бридж-висте кроет и трефу, и бубну. Вывод: сам решай, в какую игру тебе с жизнью играть, и твоя масть будет главной.
• Много наук напридумывали люди, от большинства из них нормальному человеку и пользы-то никакой. А вот ведь трактаты пишут, магистерские и докторские диссертации защищают, членами академия становятся. Момус сызмальства чувствовал кожей, костями, селезёнкой, что самая главная наука – не арифметика или там какая-нибудь латынь, а умение нравиться. Вот он, ключ, которым можно любую дверку открыть.
• Если ты человеку понравился, сумел к нему ключик подобрать – всё, твой он, этот человек, делай с ним что хочешь. Выходило, что понравиться можно всякому, и нужно для этого совсем немногое – понять, что за человек: чем живёт, как мир видит, чего боится. А как понял, играй на нем, словно на дудке любую мелодию, хоть серенаду, хоть польку-бабочку. Девять из десяти людей сами тебе всё расскажут, только согласись выслушать. Ведь никто никого толком не слушает – вот что поразительно. В лучшем случае, если воспитанные, дождутся паузы в разговоре и снова о своём. А сколько важного и интересного можно узнать, если умеешь слушать! (Размышления Момуса)
• Шанс надо не ловить, а создавать. (Момус)
• Человека делают мимика, манера ходить и садиться, жесты, интонация,особенные словечки в разговоре, энергия взгляда. Ну и, само собой, антураж – одежда, первое впечатление, имя, звание. (Момус)
• …весьма распространенная порода людей, у которых вера в бесплатное чудо сильнее природной осторожности. (Мому)
• Слава трусам не достается. (Момус)
• Вокруг пальмы узорчатым кольцом свернулся удав из зверинца Морселли, изображая змея-искусителя. Правда, неубедительно – по зимнему времени дрых и глаз ни разу не раскрыл.
• У каждого события, даже у выскочившего на носу прыщика, есть своя предыстория и причина. Просто так, ни с того, ни с сего, на белом свете ничего не происходит.
• Люди, как известно, нетерпеливы.
• Для японца нет ничего хуже постыдной ситуации.
• Хороса Маса, да жаль, не наса. (Момус)
• Рост – это единственное во внешности, что трудно изменить. Разве что при помощи высоких каблуков, но это слишком приметно. (Эраст Фандорин)
• Таких бы талантливых да на заселение Сибири. (Князь Владимир Андреевич Долгорукий о Момусе)
• Человека, который привык всех обводить вокруг пальца, не так уж трудно провести и самого. Ловкачу просто не приходит в голову, что у кого-то хватит наглости перехитрить хитреца и обокрасть вора. (Эраст Фандорин)
• За удовольствие, как известно, надо платить. (Эраст Фандорин)
• Отличная штука – когда сразу много золотых монет. На ассигнации не такая уж астрономическая сумма выходит, а завораживает. Жадного человека и вовсе разумения лишает. (Момус)
• Ну что это, спрашивается, за храм Божий, ежели его молния поражает?
• Повертел головой туда-сюда – оценил обстановку, обстановка была паршивая, хуже некуда. (О Момусе)
• Незнание людей избавляет от стереотипических оценок, да и вообще недостаток этот восполним. Колебаться перед принятием решения тоже полезно. Лишь бы потом, уже решившись, не медлить. А неверие в свои силы оберегает от шапкозакидательства и небрежностей, оно может развиться в благотворную предусмотрительность. (Эраст Фандорин – Анисию Тюльпанову)
• – Баба надо. С баба прохо, без бабаесё худзе. (Маса)
• – Злодеев много, всех не пересажаешь. (Князь Владимир Андреевич Долгорукий)
• Прошу извинения за почерк – пишу карандашом, а листок на спине агента Фёдорова. (Из донесения Тюльпанова Фандорину)
• – Спешить надо только в тех случаях, когда медлить никак невозможно. (Эраст Фандорин)
• – На сей раз, Еропкин, вы ответите за произвол.

• Попасть в смешное положение – это еще хуже, чем промах, особенно если тебе семьдесят шестой год и есть охотники занять твоё место. (О князе Владимире Андреевиче Долгоруком)

– Рост – это единственное во внешности, что т-трудно изменить, – продолжил надворный советник. – Разве что при помощи высоких каблуков, но это слишком приметно. Правда, в Японии мне встретился один тип из тайной секты профессиональных убийц, который специально ампутировал себе ноги, чтобы п-произвольно менять рост. Бегал на деревянных ногах лучше, чем на настоящих. У него было три набора протезов – для высокого, среднего и малого роста. Однако подобная самоотверженность в профессии возможна только в Японии.