Гоголь и черт

Гоголь - очень необычный, часто мистический писатель, он творит на грани гениальности и сумасшествия. И черт - его излюбленная фигура. Если присмотреться, он присутствует даже в самых реалистичных его произведениях, таких как "Ревизор" или "Мертвые души". Только он прячется в живых людей, в Хлестакова, в Чичикова. Он не отсутствует, а лишь хорошо маскируется. Такое вот меткое наблюдение предлагает нашему вниманию Мережковский. Он достаточно подробно останавливается на обоих этих героях, сравнивает их между собой, сравнивает с другими людьми, теми, кто так хорошо помогает им играть свою роль. А далее приводит одну интересную фразу Гоголя: все эти герои - его собственные недостатки. Вычленяя из своего сознания отрицательную черту, усиливая и дорабатывая ее, он и приходит к таким гротескным фигурам. Отсюда и совершенно другое впечатление от чтения своих произведений вслух. Вместо обычной гордости автора - ужасание той персоне, что вышла из его головы, отделилась от него самого и обрела отдельную жизнь. Да, очень непохож был Гоголь на других писателей. С детства очень болезненный, он и во взрослом возрасте был склонен к постоянной меланхолии, никак не мог найти душевное спокойствие. Стремился избавиться от преследующего его черта, для этого выбрал уход в религию и погубил себя. Его наставник, монах, по мнению людей, его знавших, не отличался ни особым умом, ни какими-то другими ценными качествами. Был он лишь упрямо тверд в своем христианском воззрении полного отречения, и каким-то образом смог завоевать сердце Гоголя. Слушался писатель теперь только его. А этот монах заговорил об отречении от литературного творчества ради посвящения себя богу. А этого Гоголь не мог. Он сказал, что не писать для него означает не жить. И он тогда выбрал смерть. В припадке какого-то отчаянного безумия спалил множество своих рукописей, стал изнурять себя постом и нагрузками, вскоре совсем отказался от еды и умер, несмотря на попытки врачей (надо сказать, довольно дикие, но, наверное, обычные для того времени) его спасти. Вот такую историю предлагает нашему вниманию Мережковский.

В книгу включены стихи Мережковского из сборников разных лет (с 1883 по 1929 г.), литературоведческое исследование "Гоголь и чёрт" и цикл рассказов "Итальянские новеллы" ("Любовь сильнее смерти", "Наука любви", "Железное кольцо", "Рыцарь за прялкой", "Превращение", "Святой Сатир"). Предваряет всё статья Валерия Макарова "Журавли над Атлантидой", в которой анализируется творчество Дмитрия Сергеевича Мережковского.

Стихи и поэмы очень разноплановы: исторические ("Протопоп Аввакум", "Марк Аврелий" и др.), лирические ("Проклятие любви", "Любовь-вражда" и др.), перевод стихотворения Эдгара По "Ворон", сатирические ("Главное") и др. Рассказы - с религиозно-мистическим уклоном. Напомнили "Сказки об Италии" М. Горького.

Язык витиеватый, сразу видно, что автор - эстет и эрудит. Много отсылок к мировой литературе и истории: тут и Дон-Кихот, и Франческа да Римини, чья трагическая судьба запечатлена во многих произведениях мирового искусства, и гении Возрождения Леонардо да Винчи и Микеланджело, и библейские персонажи (Иов), и герои греческой мифологии (Кассандра).

Примерно четвёртую часть книги занимает исследование "Гоголь и чёрт", состоящее из двух частей - "Творчество" и "Жизнь и религия".

В первой части Мережковский пишет, что главной главной мыслью жизни и творчества Гоголя было выставить чёрта дураком. Причём он не облекал чёрта в романтические образы Люцифера и Мефистофеля, а представлял его как явление "бессмертной пошлости людской": "Гоголь первый увидел чёрта без маски, увидел подлинное лицо его, страшное не своей необычайностью, а обыкновенностью, пошлостью; первый понял, что лицо чёрта есть не далёкое, чуждое, странное, фантастическое, а самое близкое, знакомое, вообще реальное ,,человеческое, слишком человеческое,, лицо, лицо толпы, лицо "как у всех", почти наше собственное лицо в те минуты, когда мы не смеем быть самими собой и соглашаемся быть как все. Два главных героя Гоголя - Хлестаков и Чичиков - суть два современные русские лица, две ипостаси вечного и всемирного зла - "бессмертной пошлости людской". По слову Пушкина, то были двух бесов изображенья".

Мережковский далее рассматривает гоголевские произведения - в первую очередь комедию "Ревизор" и поэму "Мёртвые души", приводя примеры влияния чёрта на поведение разных персонажей. Во второй части исследования Мережковский анализирует "борьбу человека с чёртом - борьбу Гоголя с вечным злом - пошлостью, - уже не в творческом созерцании, а в религиозном действии". Говоря о жизни Гоголя, он пишет: "В... неравновесии двух первозданных начал - языческого и христианского, плотского и духовного, реального и мистического - заключается вся не только творческая, созерцательная, но и жизненная религиозная судьба Гоголя". "...в самоумерщвлении Гоголя совершилось "великое самопожертвование" за всех нас - за русское общество, за русскую церковь". "Будьте не мёртвые, живые души" - это последний завет Гоголя всем нам, не только русскому обществу, но и русской церкви".

Книга своеобразная, но не захватывающая. Рекомендовать к прочтению всем без разбору её нельзя. Подойдёт филологам, всем интересующимся творчеством Гоголя и самого Мережковского, любителям поэзии и прозы Серебряного века.

Работа сильно перекликается с трилогией Мережковского "Христос и Антихрист". Здесь две части: первая, литературоведческая, не очень понравилась (есть моменты, которые кажутся притянутыми за уши, какие-то передергивания). А вот вторая "Жизнь и религия" больше основана на биографии Гоголя, его письмах, высказываниях друзей. И вот тут самое интересное, что несмотря на то, что в названиях произведений присутствуют слова черт, антихрист, все они по сути являются критикой так называемого исторического христианства, закосневшего, по мнению Мережковского, в своей догматичности, оторвавшегося от жизни.

"Любезный друг, Сергей Тимофеевич,-- писал он Аксакову,-- имеют к вам сегодня подвернуться к обеду два приятеля: Языков и я, оба греховодники и скоромники. Упоминаю об этом обстоятельстве по той причине, чтобы вы могли, приказать прибавить кусок бычатины на лишнее рыло". Как радуешься, как отдыхаешь на этой шутке! Точно бледный луч солнца гробовом склепе. Как узнаешь и приветствуешь прежнем о Гоголя, милого "язычника", неисправимого обжору, творца "Старосветских помещиков", для которых вся жизнь -- еда! Как вдруг начинаешь снова надеяться, что он еще не совсем погиб! И насколько этот кусок грешной бычатины ближе ко Христу, чем та страшная сухая просвира, которую впоследствии запостившийся Гоголь будет глодать, умирая от истощения и упрекая себя в "обжорстве"!

Не секрет, что концепция Мережковского базировалась на синтезе античного язычества и христианства. Впрочем, впоследствии он от нее отрекся:

Когда я начинал трилогию «Христос и Антихрист», мне казалось, что существуют две правды: христианство — правда о небе, и язычество — правда о земле, и в будущем соединении этих двух правд — полнота религиозной истины. Но, кончая, я уже знал, что соединение Христа с Антихристом — кощунственная ложь; я знал, что обе правды — о небе и о земле — уже соединены во Христе Иисусе <…> Но я теперь также знаю, что надо было мне пройти эту ложь до конца, чтобы увидеть истину. От раздвоения к соединению — таков мой путь, — и спутник-читатель, если он мне равен в главном — в свободе исканий, — придет к той же истине…

Но от этого работа менее интересной не становится.

"Устав церковный написан для всех,-- говорит о. Матфей.-- Все обязаны беспрекословно следовать ему: неужели мы будем равняться только со всеми и не захотим исполнить ничего более? Ослабление тела не может нас удерживать от пощения; какая у нас забота? Для чего нам нужны силы? Много званых, но мало избранных..." Гоголь решил исполнить нечто большее, чем устав церковный. На масленой начал он говеть и поститься: стал есть все меньше и меньше, "хотя, по-видимому, не терял аппетита и жестоко страдал от лишения пищи. За обедом употреблял только несколько ложек овсяного супа или капустного рассола. Когда ему предлагали что-либо другое, отказывался болезнью. Несколько дней питался одною просфорою. Свое пощение не ограничил пищею, но и сон умерил до чрезмерности: после ночной продолжительной молитвы рано вставал и шел к заутрени. Наконец он так ослаб, что едва держался на ногах. Однажды целый день ничего не хотел есть; когда же после съел просфору, то назвал себя обжорою, окаянным, нетерпеливцем и сокрушался сильно". На первой неделе великого поста, в ночь с понедельника на вторник, за девять дней до смерти, Гоголь велел своему мальчику-слуге раскрыть печную трубу и затопить печку. Собрал все свои рукописи и бросил в огонь. Он "сжег все, что написал", между прочим, и весь, уже почти готовый, второй том "Мертвых душ". "Ничего не осталось, даже ни одного чернового лоскутка",-- замечает Хомяков. Мальчик, глядя на горящие рукописи, возражал ему: "Зачем вы это делаете? может, они пригодятся еще". Но Гоголь его не слушал. А когда почти все сгорело, он долго сидел, задумавшись, потом заплакал, велел позвать гр. Толстого, показал ему догорающие углы бумаги и сказал: "Вот что я сделал! хотел было сжечь некоторые вещи, давно на то приготовленные, а сжег все. Как лукавый силен! Вот он до чего меня довел". "Ведь вы можете все припомнить?" -- сказал Толстой, желая его утешить. "Да,-- отвечал Гоголь, положив руку на лоб,-- могу, могу, у меня все это в голове",-- и по-видимому, сделался спокойнее, перестал плакать".