Цитаты из книги Первая любовь

«Я узнал, наконец, куда я зашел. Этот луг славится в наших околотках под названием Бежина луга…».

(...), пока ее не покинули последние силы, – старушка все крестилась и все шептала: «Господи, отпусти мне грехи мои», – и только с последней искрой сознания исчезло в ее глазах выражение страха и ужаса кончины.

И помню я, что тут, у одра этой бедной старушки, мне стало страшно за Зинаиду, и захотелось мне помолиться за нее, за отца – и за себя.

Из равнодушных уст я слышал смерти весть, И равнодушно ей внимал я… –(Пушкин).

Матушка обратила внимание на мой фатальный вид и сказала мне за ужином: «Чего ты дуешься, как мышь на крупу?»

Он хотел только подразнить меня; но каждое его слово протекло ядом по всем моим жилам.

Отец мой прежде всего и больше всего хотел жить – и жил…

Я никогда не ложился спать, не простившись с матушкой и не испросивши ее благословения.

– ... я люблю все красивое.

– Больше прекрасного? – спросил он.

– Это что-то хитро, не понимаю. Не мешайте мне.

Я привыкла болтать все, что мне в голову входит. Оттого-то я и боюсь говорить.

Я воспользовался тем, что она не поднимала глаз, и принялся ее рассматривать, сперва украдкой, потом все смелее и смелее. Лицо ее показалось мне еще прелестнее, чем накануне: так все в нем было тонко, умно и мило. Она сидела спиной к окну, завешенному белой сторой; солнечный луч, пробиваясь сквозь эту стору, обливал мягким светом ее пушистые золотистые волосы, ее невинную шею, покатые плечи и нежную, спокойную грудь. Я глядел на нее — и как дорога и близка становилась она мне!

Сладко быть единственным источником, самовластной и безответной причиной величайших радостей и глубочайшего горя для другого...

во всех ее движениях было что-то неспокойное: этот дичок недавно был привит, это вино еще бродило

Рана моего сердца не очень была глубока, но я почел долгом предаться на некоторое время печали и одиночеству - чем молодость не тешится.

Мысль, что я мог её увидеть и не увидел и не увижу её никогда, – эта горькая мысль впилась в меня со всею силою неотразимого упрёка.

Мысль, что я мог её увидеть и не увидел и не увижу её никогда, – эта горькая мысль впилась в меня со всею силою неотразимого упрёка.

Солнце — не огнистое, не раскалённое, как во время знойной засухи, не тускло‑багровое, как перед бурей, но светлое и приветно лучезарное — мирно всплывает под узкой и длинной тучкой, свежо просияет и погрузится в лиловый её туман.

Я взглянул на заглавие книги: это был какой-то французский роман. — Однако я ваш выбор похвалить не могу, — заметил я. — Что же читать! — воскликнула она и, бросив книгу на стол, прибавила: — Так лучше пойду дурачиться, — и побежала в сад.