Цитаты из книги Театр

Когда настал её день рождения, Майкл преподнёс ей полдюжины шелковых чулок. Джулия сразу увидела, что они неважного качества. Бедный ягнёночек, ему трудно было заставить себя войти в большой расход, но она была очень тронута тем, что он вообще сделал ей подарок, и чуть не расплакалась.

- Ты не сердишься на меня? - За что? За то, что ты перенес свои ветреные чувства с меня на Эвис Крайтон?

Она была измучена и несчастна. Утешало её лишь сознание, что она провела всю сцену их разрыва с беззаботной весёлостью и Том вряд ли мог догадаться, какую он нанес ей рану.

Если весь мир - театр, то хорошие актеры должны получать все желаемое, не так ли?

... только мы и существуем. Они тени, мы вкладываем в них телесное содержание. Мы - символы всей этой беспорядочно бесцельной борьбы, которая называется жизнью, а только символ реален. Говорят: игра - притворство. Это притворство единственная реальность.

Ах, как приятно снова быть дома, – вздохнула она.

– Можешь мне этого не говорить, – отозвался он, не догадавшись, что она имеет в виду его объятия, а не Англию.

Это все моя проклятая благопристойность. Она всему причина.

Когда Чарлз догадался, что любит ее, его манера обращения с ней немного изменилась, он стал стеснительным и часто, оставаясь с ней наедине, молчал.

Его беседа, унося Джулию совсем в иной мир, успокаивала ей нервы. Душа Джулии была замарана грязью, и она отмывалась в чистом источнике его духа. 

 В жизни она пыталась подавить страсть, которая – она сама это знала – была смешна и недостойна её, она ожесточала себя, чтобы как можно меньше думать о злосчастном юноше, который вызвал в ней такую бурю; но когда она играла эту сцену, Джулия отпускала вожжи и давала себе волю. 

Чарлз говорил о политике, об искусстве, о книгах, и на душу Джулии снизошел покой. Том был наваждением, пагубным, как оказалось, но она избавится от него. Её настроение поднялось.

– У неё отец полковник.

– О, так она леди?

– Одно не обязательно вытекает из другого, – отозвалась Джулия ледяным тоном. 

Чарлз посочувствует ей от всего сердца, но это будет для него страшным ударом, в конце концов он безумно любит её вот уже двадцать лет, и просто жестоко говорить ему, что она отдала самому заурядному мальчишке сокровище, за которое он, Чарлз, пожертвовал бы десятью годами жизни. Она была для Чарлза кумиром, бессердечно с её стороны свергать этот кумир с пьедестала. 

— Ты не понимаешь одного: актерская игра не жизнь, это искусство, искусство же — то, что ты сам творишь.

Все люди — наше сырье. Мы вносим смысл в их существование. Мы берем их глупые мелкие чувства и преобразуем их в произведения искусства, мы создаем из них красоту, их жизненное назначение — быть зрителями, которые нужны нам для самовыражения. Они инструменты, на которых мы играем, а для чего нужен инструмент, если на нем некому играть?

— Мне кажется, ты больше гордишься своей семьей, чем тем, что похож на греческого бога,— нежно говорила она ему.

— Кто угодно может быть красив,— отвечал он со своей привлекательной улыбкой,— но не всякий может похвалиться добропорядочной семьей. 

— Ужасными бывают только актеры, а не роли. 

Такое лицо и нужно актрисе. Лицо, которое может быть любым, даже прекрасным, лицо, на котором отражается каждая мысль, проносящаяся в уме.